Папа вернулся на кухню в заметно взволнованном и мрачном состоянии, устало присел на стул и скорбно поджал побледневшие губы.

Мы с мамой переглянулись.

– Какие-то проблемы?

– Можно и так сказать, – немного помолчав, нехотя ответил отец, пустым взглядом смотря в кружку с чаем. Но практически сразу покачал головой и произнес уже бодро: – Ничего сильно важного, что могло бы оторвать меня от общения с дочерью.

Я отвела взгляд, ни капли ему не поверив. Чтобы так напрячь и взволновать отца, должно случиться нечто серьезное. И опять же, это нечто точно не было связано с работой. Божнев не стал бы увольнять папу, в этом я была уверена, а ничто иное не вывело бы его из себя, в таком случае на ум приходило только одно.

Папа еще тот упрямец. Но если произошло что-то действительно серьезное, то своим молчанием он делает только хуже. Потом же будет себя винить, если что-то случится.

Вздохнув, стиснула кулаки и твердо посмотрела сначала на притихшую маму, затем на отца, осторожно спросила:

– Это связано с твоей другой семьей, папа?

Да, в лоб. Да резко. Ну, а как еще?

Детский сад ― штаны на лямках.

Мама некрасиво приоткрыла рот, хватанув воздух, и изумленно вытаращилась на меня. Отец и вовсе подавился чаем и побледнел, его руки дрогнули, едва не расплескав содержимое кружки, а губы и вовсе сжались в одну тонкую белую линию. Глаза впились в меня тяжелым взором, давя ядовитой зеленью.

Я даже каплю пота заметила на напряженном лице.

Первой от шока пришла в себя, как ни странно, мама. Она громко, возмущенно ахнула:

– Ада! Что ты такое говоришь? Какая такая другая семья?! Дима! Скажи ей!

Отец молчит и не спешит оправдываться, но мне этого как раз и не нужно.

– Послушайте, что я вам скажу, – немного устало прошу я, отпивая глоток вина. Мой голос тих и спокоен. Но оба родителя вздрагивают, словно от удара кувалды. – Я уже не ребенок. Мне двадцать семь лет. Арсении – восемнадцать. Может, хватит делать ради нас вид счастливой семьи? Неужели вы думали, что мы ничего не замечаем?

– Но… Но… Ада! – уже более требовательно рявкает мама, гневно сопя и прожигая в отце дыры. – Ты не права, ты не имеешь права так говорить.

– То есть, я ошиблась? – прищуриваюсь и скрещиваю руки на груди.

Повисло мрачное молчание. И первым, что удивительно, на этот раз не выдерживает отец.

– Прости, Люда, – папа спокойно смотрит на нервно кусающую губы маму. – Но дочь права, мы заигрались и заврались. Так будет лучше.

Он поворачивается уже ко мне, не обращая внимания на обиженное сопение матушки. Та вообще нервно поднялась и встала спиной, разводя обманную бурную деятельность.