Тихо выругавшись, сухо отбрил:

– Бывшей жены. Не хочу. Твоя жизнь больше не моя проблема, Марин.

– Нет, все-таки ты засранец, Божнев, – рыкнула она, а я быстрее заработал ногами. – В общем, у меня все хорошо. Ноа любит меня. Недавно мы купили дом побольше, Ноа желает пополнить нашу маленькую семью, расширить ее. Так что, возможно, у Розмарин скоро появится братик или сестричка, я так счастлива, – щебет Марины я слушаю вполуха, стараясь как можно быстрее добраться до дочери, хотя факт того, что Мари будет и Анне выговаривать о братике и сестричках, ставит под сомнение эту идею.

– Рад за вас, – холодно ответил ей, когда бывшая заткнулась, в это же время подошел к комнате дочери. – Только Анне пока о пополнении не говори. Забеременеешь, а лучше родишь, тогда и поговорим.

– Почему? – изумляется Мари. – Нет, Божнев, малышке нужно знать заранее.

Устало прижался боком к стене, понижая голос:

– Зачем?

– Ну, как зачем? Чтобы подготовить, Божнев! Как был сухарем, так навсегда и останешься.

– Кто бы говорил, – тихо буркнул, слыша, как Мари обиженно сопит в трубку. – Не сопи, тебе не идет. И даже не думай испортить настроение нашей дочери ненужным бредом. Поняла?

– Поняла. Дай уже наконец поговорить с ней.

Вздохнув, тихонько открываю комнату малышки, с умилением наблюдая, как она, разложившись на ковре, методично и прикусив кончик языка, рисует в альбоме. На голове дочки были большие наушники, и вот по какой причине она не вышла ко мне. Дочь, уловив мое приближение, стянула наушники и расплылась в счастливой улыбке.

– Папочка! Смотри, что я нарисовала! – сердце по обыкновению трепыхнулось от одного простого слова: папочка, а я едва не растекся лужицей у детских ног.

Малышка подбежала ко мне и ткнула пальчиком в кривой, но очень милый рисунок, поясняя:

– Это Александр, ты, я и Ада! Правда, здорово! Пап?

– Здорово, солнышко, – улыбаюсь я, напрочь забывая, что у меня в руке телефон с Мари на «проводе». Но она напоминает о себе громким покашливанием и ревнивым бурчанием: «Что там за Ада такая, Божнев?!» Но я ее снова игнорирую и сообщаю дочери: – Малыш, с тобой хочет мама поговорить.

Я протягиваю телефон. Малышка хмурит бровки и недовольно поджимает губы. На ее лице нет и тени радости. И за это я чувствую вину, но тем не менее улыбаюсь натянутой улыбкой. Моя девочка нехотя берет телефон и довольно прохладно, односложно общается с матерью.

Анна не проговорила с матерью и двух минут, равнодушно возвратила мне телефон.

Все это время я цепко наблюдал за ее разговором, невольно задаваясь вопросом о правильности происходящего. Разве должно быть таким равнодушным общение матери и дочери? Конечно же, нет. У меня был иной пример перед глазами.