Марина вздрогнула, точно ее ударили, и медленно обернулась. Болотного цвета глаза изумленно округлились, натыкаясь на меня. Она отшатнулась от дочери, упершись поясницей в стол.

– Что ты здесь делаешь? – растеряно пролепетала бывшая жена. – Что ты… Тебя не звали!

– Папочка! – радостно вскрикнула моя малышка, на лице родного маленького человека я видел облегчение и тень боли, как и намеренье сорваться на бег, в мои объятия.

– Анна, стой на месте, – твердо попросил, в то время как сам, не обращая внимания на хруст под ногами, приближался к в нетерпении крутящейся дочери, кидая на разом растерявшую все краски на лице женщину брезгливый, многообещающий взгляд.

– Вот теперь иди ко мне, – подхватил на руки свою малышку, прижимая к груди, повернулся к не менее бледной Аде, топчущейся в проеме двери.

Моя женщина хмуро поджимала губы, кидая на притихшую Анну обеспокоенные, сожалеющие взгляды, и ее тревога грела мне сердце.

– Уведи ее.

– А как же… – Ада запнулась, неуверенно посмотрела поверх моего плеча, затем мне в глаза. – Как же ее вещи?

– Купим новые. Уводи. Посмотри, все ли с ней в порядке, на полу кровь. В машине есть аптечка. Я ненадолго задержусь.

Ада кивнула и, перехватив у меня дочку, торопливо вышла.

– И ты вали, я с тобой разговаривать не намерена! – громко взвизгнула за моей спиной женщина.

Поморщившись, на секунду прикрыл глаза в попытке успокоиться, медленно повернулся. Сделал один шаг, второй, нависая над Мариной так же, как она нависала над моей дочерью несколькими минутами назад.

Боишься? – повисло в воздухе. – То-то же. Почувствуй себя на ее месте…

– Зато я намерен, и мы поговорим.

– Не хочу! Уходи! Убирайся, – визжала она, а в глазах страх. – Я беременна, мне нельзя волноваться.

– Поздравляю. Мне уже жаль этого ребенка. Но ты выслушаешь все, что я тебе скажу. Выслушаешь и запомнишь навсегда. Поняла? – равнодушно произнес, отходя всего на шаг.

Марина вздрогнула и обиженно засопела, нехотя кивая.

– Ты перешла все границы, Марина. Больше ты дочь не увидишь.

– Да как ты смеешь?! – взвизгнула она, ринулась ко мне, вцепляясь в майку скрюченными пальцами.

– Я не закончил. Отпустишь сама, или тебе помочь?

Не знаю, что она увидела на моем лице, но отцепилась, тяжело сглотнула и под моим взором обошла по дуге, плюхаясь на ближайший стул.

– Ты не можешь, Божнев. Не можешь…

– После всего, что я видел, могу. Ты добровольно откажешься от дочери в мою пользу, или я обнародую то, как ты обращаешься с ребенком, а соседи засвидетельствуют, что слышали крики. Ты сама знаешь, что этого будет достаточно, Марина. Это тебе не Россия, где всем на все насрать. Я доходчиво разъяснил?