У меня потихоньку заканчивается воздух, но я креплюсь, выдавливая из себя свистящий звук. И уже из последних сил выжимаю остатки, выпученными глазами глядя на эмэра, который поджидает меня. Вот только мужчина явно не думал, что я выскочу на него с другой стороны.
Миг, когда магия всё же заканчивается, и время продолжает свой бег, я сбиваю Вурфа с ног, и мы валимся на пол. В завершении всего я ещё и целую эмэра… В размаху. Да так, что ноют зубы! Эллеш ныряет под юбку, и прижимается к моей ноге. Когтистый кот впивается в другую, и у меня вырывается стон боли.
— Поздравляю, — склоняется над нами король и ехидно шепчет: — Эмра, я не знаю, как принято в Осселине, но в Гринне для того, что вы делаете, существует тёмное время суток. Прошу, освободите генерала из плена своих прелестей и не стоит так громко проявлять свою страсть. Женщину украшает скромность.
— Я бы и рада вас освободить, — цежу я, глядя на Вурфа. — Но в этом орудии пыток я не в силах даже пошевелиться!
На помощь эмэру приходят его пиктаны, первым из которых оказывается Иврин. Слуги шустро подбирают обломки повозки, и вскоре к нам подкатывают новую. Не такую красивую, как прежняя, и явно уже использованную, но я безропотно изображаю из себя Суок. Меня поднимают вчетвером, и от этого становится жутко неловко.
«Они бы ещё домкрат принесли!» — закатываю глаза.
— Невесте плохо! — восклицает кто-то.
— Супруге, — поправляет его другой.
— Счастлива до обморока, — ехидничает третий.
— Горько! — вопит четвёртый.
«О, нет! — вздрагиваю я, мгновенно приходя в себя. — Не говорите, что здесь этот обычай тоже существует!»
Король оборачивается к крикуну и внезапно мрачнеет. А тот вдруг начинает биться в конвульсиях и падает замертво. Воцаряется тишина, во время которой слышно, как по полу катится серебряный кубок, разливая алую жидкость.
— Вино отравлено, — очнувшись от шока, шепчутся придворные.
Слуга, который держит поднос с кубками, крупно дрожит, отчего серебряная посуда звенит.
— Стража! — зло выдыхает Его Величество.
Поднос падает, и мужчину в яркой ливрее волокут к выходу, не слушая его оправданий. Эмэр провожает стражей внимательным взглядом, затем осматривает тех, кто был ближе всех к слуге, потом поворачивается ко мне и протягивает руку.
Я непонимающе смотрю на Вурфа, но цепляюсь за неё. Мы стоим, ожидая непонятно чего. Чего эмэр хочет? Я в роли статуи! Могу лишь менять позицию рук, изображая то Венеру Медицейскую, то Капуанскую… Лишь бы только не Милосскую!
Тут будто из-под земли вырастает церемониймейстер и торжественно провозглашает: