— Не по твоей мере загадка, — всё же ответил я, вдруг уцепившись за ниточку, которая всего пару минут назад казалась мне невозможной, — Я обещаю оставить вас всех в живых, Хвост…

Одноглазый криво усмехнулся. Посмотрел на меня, потом на нож в своей руке. В его глазах ясно читалось: одно движение, и этот первуха отбросит дух… Он — зверь, а я — первушник.

Он легко может убить меня, зверю это ничего не стоит. Но почему же ему так страшно делать это движение?

Хвост взялся за верёвку, посомневался пару секунд, потом разрезал. Освободил мне локти… Я кое-как с кряхтением сел, чувствуя, что тело плохо слушается, но повернулся, чтобы он освободил и руки. Через мгновение я уже растирал занемевшие запястья, а одноглазый растерянно смотрел на свои ладони и нож, зажатый в пальцах.

Нет, это не было гипнозом или какой-то там магией Абсолюта… Его собственный дар нашептал ему, что лучше будет сделать так, а не иначе. Что грядёт мрачное будущее, и если он хочет остаться в нём жить, то лучше стелить соломку именно сейчас.

И, быть может, я его пощажу.

— Нож, — сказал я, протянув руку. Мои ноги всё ещё были связаны.

Заворожённо глядя на свои пальцы, Хвост протянул мне оружие. И, едва рукоять оказалась в моих руках, вдруг нервно прошептал:

— Ты обещал оставить нас в живых.

— Я и оставляю, — проворчал я, окончательно освобождаясь.

Потом молча направился к лошадям. Поднял голову, пока шёл, и взглянул на звёздное небо. Вот так вот, Небо, даже я иногда не ведаю, как ты вдруг можешь мне помочь. Ну кто бы знал, а?

Я нагло отвязал лук послушницы от седла Хвоста, взял и его сумку, где было несколько стрел и плескалась фляга с водой. Потом выбрал самую покладистую лошадь, которая легко позволяла влезать к ней в разум. Повернулся последний раз к зверям.

Хвост сидел возле спящих, ковыряя палочкой землю. В темноте его лицо плохо было видно, но я и так чуял, что зверь в хорошем настроении. Он наконец-то понял, что его угнетало, и принял верное решение. Невозможное, но верное.

Мне сейчас хватило бы три стрелы… Обидно.

— Ну ладно, живите, — буркнул я, затем вспрыгнул на спину лошади. Надо было уносить отсюда ноги, пока зверь не передумал. Мало ли какое наваждение на него нашло?

Усевшись в седло, я сделал расслабленные вдох-выдох. Рассредоточил своё внимание, прислушиваясь к ветру… Моя душа словно раскрылась, распахиваясь вокруг чувствительной воздушной аурой. Когда не связан по рукам и ногам, стихия поддаётся гораздо легче.

Сейчас я даже мог поспорить со зверями в чувствительности, и пусть у меня не было сильной стихии духа, при должном умении можно обойтись и материальной стихией.