Едва звери привязали лошадей под раскидистой елью и расположились на полянке, расстелив седельные мешки, как Хвост прорычал:

— Даже думать не смей, Дыря!

Лысый уже тянул к себе одну из первушек, которым Кудряш постелил отдельное одеяло. А мне, кстати, вообще никаких удобств. Кинули на траву, да и лежи, жуков под одежду собирай…

— А чего⁈ — обиделся Дыря, — Я ж так, немножко, на полнуля ей…

— На рынке её знахарь проверять будет! Уже раз было, никуда мы потом первуху такую не продадим, идиот! Это ж служанки послушницы, они девственницы!

— Жаль, — проворчал Кудряш. Он уже лежал и тоже нет-нет, да поглядывал на первушек.

— Да какие, в бездну, девственницы⁈ — возмутился Дыря, — На этих жрицах проб ставить негде! Их, говорят, все топчут — от ангелов и до нулей сраных, я сам слышал!

— Если б ты хоть немного разбирался в жрецах… Дыря, заткнись и ложись спать! Я и так на нервах из-за этого… — тут Хвост махнул головой в мою сторону, — Всё, я первый дежурю. Кудряш, разбужу.

— И меня! — послышалось от Дыри.

— Ладно, уговорил. Ночью в полдень твоя очередь, хорошо?

— Замётано, — и лысый тут же засопел, мгновенно заснув.

Я перевернулся на спину, уставившись на звёзды и поднимающуюся над горизонтом луну. Покосился на лошадей, уплетающих траву у кромки леса… Лошадей у этих везунчиков было много, и у меня был настоящий выбор. Ещё вся ночь впереди, и хоть к одной-то я да найду ментальный ключик.

Всего лишь надо внушить ей подойти и перегрызть мои верёвки. Да, это будет трудно, и, скорее всего, я могу потерять сознание. Первушный мозг слабоват для стихии духа, но… Но если я, нулячью-то мою меру, хочу жить, то мне кровь из носа надо что-то сделать!

Вскоре над поляной раздался раскатистый храп Кудряша, заглушивший свистящее посапывание лысого. Первушки лежали тихо, иногда кидая в мою сторону неодобрительные взгляды. Кажется, они уже смирились со своей новой судьбой, да ещё и меня теперь осуждали, что смею брыкаться.

Хвост вдруг встал и подошёл ко мне. Склонился, бесцеремонно перевернул меня и снова стал проверять узлы. Связан я был надёжно, верёвки были тугие, и у меня уже давно конечности занемели до больных иголочек под кожей, о чём я не преминул доложить:

— Путы надо бы ослаблять время от времени, — проворчал я, переворачиваясь на бок, чтоб лучше видеть зверя, — Если вы, конечно, хотите доставить на рынок первушника с руками и ногами. За калек, говорят, плохо платят.

Одноглазый хмыкнул и сел рядом. Достал нож и, покосившись на меня, стал кончиком ковырять грязь под ногтями.

— Не пойму, первуха ты драная… Как тебя поймали, так у меня чутьё с ума сходит. Сколько живу, а такого у меня ещё не было. Кто ты?