Я не ответил. Не хватало ещё откровенничать со зверем, который на завтра уже продаст меня на рабском рынке. Или я его убью, дай только добраться до копья или лука. Лучше, конечно, до лука…

— Оракул этот ещё привязался, как немощь к нулю, — Хвост оскалился и, перехватив нож обратным хватом, воткнул его в незримого противника, — А может, просто кончить тебя, а? Первуха, как ты думаешь?

Я так же молча, исподлобья на него смотрел. Одноглазый выдержал мой взгляд и даже не стал давить своей мерой, хотя мог бы и припечатать для острастки. В нём чувствовался сильный дух.

— Я ведь и сам оракул, только запортаченный, — признался вдруг Хвост, — Скажем так, частенько Небо не слышал… Ну или слышал не совсем то, что надо. Да я всегда, с самого детства, слышал не то, что надо!

Одноглазый снова рассёк ножом воздух, а потом вдруг оказался совсем рядом. Лезвие чувствительно уткнулось мне в шею, и я ощутил, как по коже потекла капля крови.

— Почему я себе места не нахожу, а, первуха? Да кто ты такой, твою-то меру⁈ — процедил он сквозь зубы, — Кончить тебя, и делов-то… Слышишь, а? У меня нож!

Он вдруг убрал лезвие, потом перехватил меня пальцами за верёвки на груди и вздёрнул к себе. Хвост приблизил меня к своему лицу, чтобы прорычать:

— Я — зверь! Я вторая мера! Я мастер второй клык из стаи Юрких Песцов, ты слышишь?

Он как раз подтянул меня ещё ближе, и в этот момент я просто боднул его в нос. Точнее, попытался, потому что Песец вовремя отдёрнул лицо. Он знал! Даже зверь не может так быстро среагировать… Поэтому он и вправду знал!

Хвост тут же вскочил в полный рост, вздымая меня уже над землёй, и дрожащим голосом прошептал:

— Я — зверь! Ты слышишь, первушник ты грёбанный⁈ Я — вторая мера!

Кажется, моё суровое молчание просто выводило его из себя. Что ему надо-то от меня? Хочет увидеть страх в моих глазах? Да хрен тебе…

Хвост отпустил меня, и я шмякнулся в траву. Ну, сволочь, припомню тебе!

— Не боишься, я вижу. Ни зверя не боишься, ни даже человека! Я ведь столько раз говорил слово «человек», а тебе наплевать, будто ты их на завтрак жрёшь! — Песец горячо зашептал, отчаянно жестикулируя, — Эти вон две, потаскушки зиккуратовские, и то, живут рядом со столицей, а человека чтят! Боятся!

Он присел на корточки, помахивая ножом возле моего лица. Потом вскинул голову и долго-долго молчал. Мне был виден лишь его подбородок.

Наконец, Хвост опустил голову и спросил шёпотом:

— Но почему я-то тебя боюсь, а, первуха? — он показал ножом на себя, — У меня поджилки трясутся… Я бы лучше к оракулу двинул тому хоть сейчас, чем с тобой тут ночью, в лесу. Что ж ты за загадка такая?