Так и висело под лацканом «47», значит, и в это он верил сам. Нина смотрела ему вслед с тем же восхищением, с каким говорила о нём у себя в мастерской, и про светлое пятно у «з» так и не спросила. Часы были при нём.
Что ж, тем лучше запомнят, когда он скажет, кто на самом деле нашёл подпись. Мне оставалось понять, как заставить его произнести это вслух. При Нине. И при всех остальных.
* * *
Мой лот шёл третьим. Надежда Аркадьевна стояла за кафедрой в тёмном платье, со связкой ключей на поясе. Я вынес чемодан на помост, и плашка теперь висела над ним и надо мной, а Нина сидела в первом ряду, на откидном стуле, прямая, и держала на коленях конверт.
— Лот Беляева, — объявила Надежда Аркадьевна. — Чемодан фибровый. Внутри комната два на два метра — лампа, полка, табурет. Продавец мерил рулеткой. Ставки.
— Сорок тысяч, — сказала Нина.
Кто-то у «Трёх полос» хмыкнул. Сорок тысяч здесь ставят для знакомства, а там уж смотрят, кто ещё захочет.
— Пятьдесят тысяч! — крикнул Жека.
— Ты чё? — зашипел Серый.
— Я его Беляеву за три тысячи сдал, дай хоть поторговаться! — огрызнулся Жека.
Зал засмеялся. Надежда Аркадьевна взялась за молоток, и Жека сразу сел.
— Семьдесят тысяч, — лениво бросил сосед Мухина по «Медному квадрату», тот, что с перстнем.
И тогда рядом с Кириллом поднялся Гладких, с толком, с расстановкой, ещё и пиджак застегнул. Столько торжественности на мелкую ставку не тратят.
— Двести пятьдесят тысяч, — произнёс он веско. — Для нашего клиента.
По залу прошло «у-у-ух», как по стадиону, когда мяч попадает в штангу. Нина не обернулась, только пальцы на конверте сжались.
— Максим, — Гладких повернулся к залу, чтобы слышали все. — Двести пятьдесят тысяч, если я правильно понимаю, это больше половины того, что твоей хозяйке нужно к тридцатому.
Ниже пояса, зато точно! Бил он меня Ларисиным долгом, её тетрадкой и тремя палочками. Лицо я удержал, потому что в торге нельзя показывать, что тебя задели, а злости во мне хватило бы на двоих. Что Лариса сказала Кириллу с глазу на глаз, «Ладья» теперь раздавала залу, как визитки.
Двести пятьдесят против сорока — двести десять тысяч разницы, почти год моей съёмной комнаты. И деньги были бы мои, чемодан я покупал сам. Только Лариса вчера от моего конверта отказалась, моих денег она не возьмёт, а сунуть их в кассу тайком, под видом выручки, можно, но это было бы враньё, первое между нами.
А чемодан уехал бы к клиенту «Ладьи», которого я даже не видел, и Нинин верстак двадцатого поехал бы в сырой угол на Бакинских комиссаров, куда он и не влезет. Сто десять висело над Нининой рукой, а клиенту, которого прячут, я отдал бы вещь вслепую.