— Тогда продавайте, — сказал я. — Только девять — мало даже за срочность.
Гладких потянулся к футляру, но Зоя Михайловна придержала крышку.
— Вы сами при всех сказали, что я прав, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Набор полный, клейма целые. Пятнадцать.
— Здесь скупка, Максим, — ответил Гладких. — Нам ещё продавать.
— Потому и пятнадцать, — кивнул я. — Вам ещё останется.
Гладких оглянулся на очередь, а очередь теперь ждала его слова.
— Двенадцать, — произнёс он, отсчитывая деньги. — Больше не дам.
Зоя Михайловна вопросительно глянула на меня. С поправкой на срочность цена выходила уже честная, я кивнул, и руку с крышки она убрала.
— Вот теперь забирайте, — разрешила она.
Ложки уехали в мешок. Зоя Михайловна пересчитала деньги и последние три тысячи сложила отдельно.
— А вот и на сантехника. — Она спрятала их в кошелёк. — Спасибо, Максим.
Из ЖЭКа я вышел без всякой злости. Ложки остались у Гладких, но три тысячи, которые он собирался на них заработать, лежали у Зои Михайловны в кошельке, и вся очередь это видела.
Мешки, скорее всего, повезут на Ильича, в скупку, и туда я ещё загляну. За то, что я разглядел у него на столе, Гладких уже заплатил. Посмотрим, что он прячет за прилавком.
* * *
После обеда девятого ноября Лариса завела под журнал посещаемости обычную тетрадку в клетку за двадцать четыре рубля, расчертила первую страницу на две графы и подписала одну «Пришли», а другую «Ушли». Первую палочку она задним числом поставила за утреннюю бабушку с торшером. Потом зашёл мужик с дрелью «Интерскол», за ним женщина с шубой из мутона, лысой на локтях, — шубы мне, честно говоря, было не жалко. К трём часам в первой графе стояли три палочки, и во второй тоже три.
— Обычно до вечера человек семь приходит, — сказала Лариса тетрадке. — А сегодня трое, и все трое ушли в скупку.
— До вечера ещё далеко, — возразил я.
— Беляев, я тридцать лет в торговле. — Лариса перечеркнула пустую строку. — Хоть до ночи сиди, больше никто не придёт.
Четвёртой палочки она ждать не стала. Отложила ручку и кивнула на дверь:
— А этот на моём крыльце сдатчиков ловит.
Жека торчал на крыльце в трико с тремя полосками и распахнутой куртке, и челюсть у него работала без выходных. Клетчатая сумка у ног была из тех, в каких челноки в девяностые возили из Китая одежду на всю страну. Деда с коробкой он перехватил у ступенек, пока я выходил.
— Отец, тут тебе деньги отдадут через месяц, а может, и через год, — говорил он ласково, как внук. — Я тебе сейчас три сотни в руку дам. Живыми.
— В скупке, говорят, за такое пятьсот рублей дают. — Дед оглянулся вдоль Ильича.