Тогда понятно, почему в зале он говорит так гладко, что не за что ухватиться. Лгать при часах ему нельзя, зарок накажет. «Двадцать два очка — красиво угадал» — он мог и вправду так думать. «Узнаю нашу школу» — мог так считать, в ГАДе я работал под ним. «Поставщик подвёл» — какой-нибудь поставщик всегда подводит. Ищи хоть с лупой, прямой лжи у него не найдёшь.
А отстают часы уже на сорок семь минут, и сколько из них наврал он сам, а сколько досталось ему от прежних хозяев, поди разбери. Одну такую ложь я, кажется, сам слышал с галереи, когда в первую ночь он уверял, что клиент не даст за цилиндр больше девяноста тысяч. Насчёт этого клиента меня ещё тогда взяло сомнение, и если клиента не было — вот и минута. А ещё одну он, думаю, сказал в студии, когда отвечал, кто нашёл подпись.
Сорок семь из шестидесяти. Ещё тринадцать раз солжёт — и часы встанут навсегда.
Подозревать я его продолжал, только уже без горячки.
Почуял Гладких мой взгляд или так совпало, а только в перерыве он пошёл вдоль столов, по-хозяйски раздавая кивки людям «Ладьи», и встал в шаге от меня. Портфель с ковшом он держал у бедра.
— Не расстраивайся, Максим, — сказал он. — Борис Павлович ещё вчера мне звонил, спрашивал, сколько «Ладья» даст за ковш. Он всё решил до торгов.
И я ему поверил.
Вот что интересно. Я знал, кто он такой, семь лет проработал под ним, а слова его всё равно легли мягко, без спора, и я чуть было не закивал. Я глянул на плашку у него под лацканом. «Отстают: 47 минут». Число не сдвинулось, значит, Мухин ему правда звонил, и дело было не в одной гордости. Только поверил я раньше, чем сверился с плашкой. Часы, выходит, и на меня действовали.
В прошлые ночи я с ним спорил, потому что знал, как было на самом деле. Но про звонок я знал только то, что он сам сказал, а со слов сдатчика я и цену не назову, не то что спорить стану.
— Вероятно, это так, — просто ответил я.
Бровь у него чуть поднялась — не на такой ответ он рассчитывал. Улыбка вышла дежурная, из тех, что положены по должности, и к столу «Ладьи» он ушёл, придерживая ладонью левый лацкан.
И тут до меня дошло, что весь разговор я пялился ему под лацкан, на плашку, как на лот, а в лицо почти и не глядел. С «Издали» я ходил третий день и смотреть сквозь сукно, не уводя туда глаз, ещё не научился. А ведь я сам ловлю сдатчиков по глазам, и косится человек всегда туда, где у него спрятано. Гладких в оценке дольше меня. Догадайся он, что я вижу сквозь сукно, — «Ладья» ходила бы за мной по пятам и перебивала цену на всё, на что я посмотрю. С этой ночи на его лацкан я смотрел только мельком.