Я тронул пальцем бирку на нитке:
— «Грачёву П. И. — считать». Сама и подписала.
Дед не стал ждать, пока его позовут. Поднялся с лавки, подошёл к столу, достал из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо квитанцию и ладонью разгладил её рядом с «Феликсом».
— А это рука нынешней хозяйки, — добавил я. — Она приняла его от Грачёва на комиссию.
Гладких разглядывал бирку так долго, будто на ней было три строчки, а не одна, потом прочёл квитанцию и вернул её деду.
— Чисто, — одобрил Мухин.
Дед убрал квитанцию в карман и застегнул пуговицу.
— Учтём, — всё так же вежливо отозвался Гладких и ладонью отодвинул «Феликс» ко мне.
— Учтите, — кивнул я. — А в тридцатую ночь спросите ещё раз, при всём зале. Покажу то же самое.
«Феликс» я убрал обратно в рюкзак, а рука Кирилла по привычке потянулась к застёжке папки, которой при нём больше не было.
Надежда Аркадьевна перелистнула Книгу на страницу «Ладьи». Тут уж и я навострил уши. Первую запись она прочла вслух:
— Шахматные часы. Хозяин — Дом «Ладья»…
Фамилия получателя мне ничего не сказала, вести торги предстояло Гладких, а судя по дате, часы заявили ещё в первую ночь.
Эти часы я помнил. В мою первую ночь они стояли под стеклянным колпаком у самого помоста, и с их плашки у меня застряло одно слово зарока — «постареешь». Хранительница в ту же ночь и сказала, что часы пойдут на Большие торги, в тридцатую ночь. Только мне тогда всё было в новинку, и на её слова я особого внимания не обратил, а в восьмую ночь, когда она рассказывала мне про Большие лоты, о часах и не вспомнил.
Новые заявки Гладких назвал сам, спокойно, в листы даже не заглядывая:
— Сервиз «Мадонна». Вторая цена — триста очков.
— У меня такая в серванте тридцать лет стоит! — подал голос от двери Медного квадрата старик в очках на шнурке. — Это что ж, и у меня Большой лот?
— Боюсь, одного названия мало, — улыбнулся Гладких. — Ваш сервиз чудес не творит?
— Сервиз принимается на Большие торги, — постановила Надежда Аркадьевна и занесла его в Книгу.
Старики снова развеселились. Что-что, а нравиться людям Гладких умел. Хранительница вписала получателем «Мадонны» ещё одну незнакомую мне фамилию, а в конце строки, кто бы сомневался, опять стояло «Ведёт: Гладких».
— И последний, — тем же ровным голосом продолжил Гладких. — Карманные часы. Вторая цена — тысяча триста восемьдесят очков.
Тысяча триста восемьдесят! Это число я знал ещё с пятой ночи, с плашки у него под пиджаком. Глянул я на Гладких, а в голове уже сам собой пошёл счёт. Одни карманные часы — и почти столько же, сколько нашей строке дадут вместе сундук, гармонь и «Феликс». Вот, значит, что он приберёг к последней ночи.