Значит, к торгам оставалось искать слабые места в Больших лотах «Ладьи». Любой, кто стоит внизу, вправе задать продавцу один вопрос о лоте. Если продавец о чём-то в описании промолчал, не беда, на то и вопрос. А у Больших лотов правило жёстче обычного. Мне бы найти вопрос, на который «Ладье» дорого обойдётся честный ответ, а соврать — ещё дороже.
Кабанов стоял на галерее над столом «Ладьи», положив обе руки на перила, там же, где в самую первую ночь стоял новичком я. Бородатый пристроился рядом. Строка «Трёх полос» в хвосте табло стала меньше на Саввины очки. Удовольствие ниже среднего — смотреть, как тает строка твоего Дома. Серый на галерее от неё отвернулся, а Кабанов смотрел.
* * *
Когда мы с дедом и гостями вернулись в приёмную, ночи оставалось чуть больше часа. Коновалов с тёщей и табуреткой сели на лавку у стены, Сорокина — рядом. Доверенность Кокшарова на гармонь лежала у меня во внутреннем кармане, «Феликс» — в рюкзаке. Очередь у Книги разошлась, у стола остался один Кирилл.
Спустились с галереи Лузгин и Серый.
— Надумали, Иван? — вежливо спросил Кирилл.
Лузгин прошёл мимо него, как мимо пустого места, прямиком ко мне.
— Ты мне в твою первую ночь на полу ленту сорвал, — попрекнул он вместо приветствия.
— Сорвал, — согласился я. — Лента была не для тебя, Иван.
Лузгин сунул большие пальцы за ремень и качнулся с пятки на носок.
— Я тогда решил, Пашнин попутал. А сегодня ты тридцать тысяч не взял, и тебе над помостом написали тридцать четыре очка. Выходит, может, и не попутал он тогда. — Он кивнул себе за спину, на Кирилла. — Этот платит сегодня, а потом пять дней на него горбаться. А тут тридцать четыре очка — продавцу. За табуретку за тринадцать тысяч. Мне так тоже можно?
— Через мой прилавок — можно, — ответил я. — Без отработки.
Лузгин кивнул и повернулся к Хранительнице.
— Пиши, — сказал он. — Лузгин Иван, в Дом быта.
Надежда Аркадьевна записала.
— От тридцати тысяч отказались ради одного перекупщика, Максим, — заметил Кирилл. — Дорого он вам обошёлся.
— Семнадцать, — поправил я. — Тринадцать-то Коновалов заплатил. А людей я не покупаю, Кирилл, это вы табличку Кабанова брали в расчёте на его людей.
Крыть Кириллу было нечем, только пальцы сжались на застёжке папки. Лузгин, записанный со ста четырьмя годовыми очками, отошёл к стене, а Серый задержался у стола. Вытащил было сигарету, вспомнил, где стоит, и сунул обратно.
— Бородатый-то после торгов наверху Кабанова уламывал, — сказал он мне вполголоса. — Шепни, говорит, Лузге, пусть к нам идёт. А Кабанов ему — «Лузга сам посчитает, голова у него есть». — Серый хмыкнул. — Мы с Жекой ушли, и в «Трёх полосах» с очками остались Савва, Лузга да сам Кабанов. Трое всего.