Коновалов принял табуретку у помощника, задрал голову к плашке и прочёл её про себя, а одно место — вслух:
— «…и с неё не упадёшь».
Он сам сел на край скамьи, распустил шнурки, стянул ботинки и только тогда встал на табуретку в носках. Она под ним даже не скрипнула. Он качнулся для пробы, туда и обратно, и за соседними столами заулыбались.
— Гляди-ка, стоит и не летит, — сказала бабушка. — Носки-то хоть целые надел?
Носки были целые, только на левом штопаная пятка, и, судя по ровной штопке, тёщиной рукой. Коновалов слез, обулся и у Книги отсчитал Хранительнице тринадцать тысяч, те самые, что были у него с собой, а она передала их мне.
— Я за неё столько и взяла, — заметила бабушка, глядя, как я убираю деньги.
Табло над залом перещёлкнуло после последнего лота:
Ладья (Гладких) — 3 974
Ветров — 2 552
Дом быта (Беляев) — 2 228
Три полосы (Кабанов) — 354
«Ладья» шла впереди почти на тысячу восемьсот очков. Сундук, гармонь и «Феликс», если дойдут до помоста со своими людьми, дадут нашей строке около тысячи четырёхсот. Меньше отрыва, даже если «Ладья» до тридцатой больше ничего не продаст, а она продаст, как и мы. Как ни надейся на везение, одними нашими лотами тридцатую ночь не взять.
Но был и счёт покороче. Ветровские две тысячи пятьсот пятьдесят два да наши две двести двадцать восемь давали на восемьсот с лишним больше, чем у «Ладьи», уже сегодня, без единого Большого лота. Годовые очки переходят вместе с человеком, Грачёв вон одной фразой у Книги принёс нам свои двести двадцать. А «Медный квадрат» звать было без толку. Дома целиком не сливаются, люди переходят по одному, а старики свой стол не бросят.
Ветров с портфелем под мышкой уже шёл к выходу. Догнал я его у дверей в приёмную.
— Герман Львович, вы табло видели, — сказал я. — Запишитесь к нам, и тридцатая ночь наша.
Ветров остановился, но к табло так и не обернулся.
— Этот счёт я сделал раньше вас, Беляев, — ответил он. — Ветровы в Дома больше не ходят. Ни в чужие, ни в свой. Свой я летом распустил. Люди мои ушли к «Ладье» и годовые очки унесли с собой. Половина её двух тысяч в первую ночь — с отцовских зимних торгов.
— Даже против «Ладьи»? — спросил я.
— Даже против «Ладьи». — Ветров поправил манжету. — Сундук я возьму, как уговорились. А моя строка останется моей.
Две тысячи четыреста восемнадцать «Ладьи» я помнил с первой ночи и думал, что их привезли из Москвы вместе с филиалом. А зимние торги бывают только у того, у кого Молоток. Выходит, прошлый год Молоток держали Ветровы, и «Ладья» весь месяц шла впереди на ветровских очках. Досадно было не на Ветрова, а на себя, что месяц смотрел на это число и не спросил, откуда оно. Почему он скорее отдаст Молоток «Ладье», чем войдёт к нам, Ветров не объяснил, а я не стал спрашивать. Так отказывают не сгоряча, а когда всё решено давно.