Толстяк из Медного квадрата, тот, что вчера сидел в ванне, уже протиснулся к столу и пришёлся очень кстати. Новичку зал мог и не поверить, а своему поверит. Помощник в чёрном кивнул, и я протянул толстяку шкатулку вместе с лупой. Он поднёс лупу к сколу, посопел и поднял глаза на парня из «Ладьи».
— Козинак, — объявил он. — Чистый козинак.
Шкатулку и лупу толстяк вернул мне, а через зал, как по заказу, шла Надежда Аркадьевна.
— Надежда Аркадьевна, описание лота врёт! — окликнул я, и она остановилась. Гладких на мой голос тоже обернулся, но заступаться на людях за прессованную крошку не стал даже он.
— Продавец, — спокойно спросила она, — отвечаете за описание или снимаете?
Парень оглянулся через плечо на Гладких. Выбор у него был паршивый. Оставит лот — враньё запишут в Книгу за «Ладьёй». Исправит описание — придётся продавать крошку как крошку, и никаких четырёхсот пятидесяти тысяч.
— Снимаю лот, — вздохнул он.
— Снят. — И Надежда Аркадьевна пошла дальше.
Медный квадрат заржал. Толстяк из ванны смеялся громче всех, басом, держась за живот, и приговаривал: «Козинак! За полмиллиона!» Седые хлопали его по спине, кто-то вытирал глаза, и даже Пашнин, стоявший поодаль, беззвучно смеялся в кулак. Три полосы тоже заухмылялись — беда-то была московская.
Гладких не торопясь обошёл стол, увидел меня со шкатулкой в руках и на ходу застегнул пиджак, как перед телекамерой. Заговорил он с залом, а меня в упор не замечал:
— Поставщик подвёл. Бывает с лучшими.
Поставщик — это удобно, поставщика здесь нет. А кто приписал крошке рудник и девятнадцатый век, так и осталось вопросом.
— Бывает, — согласился я и поставил шкатулку на бархат. — Поставщик, видно, тоже вашей школы.
Толстяк из ванны закашлялся от смеха. Гладких задержал на мне взгляд, и выражение у него было как у оценщика, который понял, что занизил цену. Потом он кивнул и отошёл к дальнему краю стола, а парень с бородкой убрал шкатулку под стол.
А я стоял у стола под белой ладьёй, и вчерашнее облегчение сменялось во мне азартом, у которого был вкус драки. Пять лет я знал, что прав, и молчал, потому что приёмщику из комиссионки против Гладких никто бы не поверил. А здесь моё слово чего-то стоило. По нему лента ушла к портнихе, будильник — к диспетчеру, и здесь можно было задать вопрос при всех, показать улику при всех, и «Ладья» снимала лот при всех. Я мог бить их здесь. Знанием. И, чёрт возьми, мне это страшно нравилось.
Все эти годы моя фамилия стояла только под актами сдачи смены, которые Лариса не читала, пока я не сознался в печенье. А здесь её вписывали в Книгу пером, очки шли мне, а не тому, кто заведует отделом, и имя, похоже, можно было сделать себе самому, без всякого начальства над душой.