— А я-то думал, на пирожки. — Денис пересчитал купюры и сунул их в карман к шурупам.
Безмен продавал теперь я, и упускать пробу было грех. Я снял с руки свою «Амфибию» с неродной головкой и подвесил её на крючок за ремешок. Стрелка едва шевельнулась. Ну да, часы с чужой головкой и стоят как часы с чужой головкой, пока Сеня не найдёт родную. Я надел часы обратно и вложил безмен Эдику в ладонь, крючком вниз.
Безмен — Сысолятину. +40 очков тебе. Твой счёт: 420 очков.
Вот так я и узнал, что Эдик у нас Сысолятин. Сорок очков за безмен, который утром чуть не уехал в фургоне вместе с ломом! И сила безмена осталась у меня в руках. Своих весов у меня пока нет. Я стоял посреди двора и улыбался во весь рот, а Эдик, наверное, думал, что это я так радуюсь двадцати тысячам комиссии. Пусть думает.
Получив безмен, Эдик первым делом отнёс лошадку на пассажирское сиденье, подальше от лома. Крокоит перевесил сам, бережно, за шпагат, и выложил Римме Фёдоровне тридцать тысяч, на последней купюре всё-таки задержав палец. А остальной сарай взвешивал ящик за ящиком и после каждого лез в поясную сумку с таким лицом, будто ему без наркоза рвали зуб.
— Котёл мне, выходит, Гена сам купил. — Римма Фёдоровна спрятала деньги в карман халата. — А эти с моими пятнадцатью — на зиму.
— Котёл за мной, — пообещал Денис. — Сам выберу, у меня на базе знакомый. В среду привезу и поставлю, газовщиков на подключение сам вызову. А теплообменник у старого сегодня же почищу, до среды продержится.
Римма Фёдоровна поднялась на цыпочки и поцеловала его в чумазую щёку, и Денис покраснел весь, от ушей до ворота. Каску хозяйка унесла в прихожую и поставила на полку, фонарь к двери повернула.
Эдик захлопнул задние двери фургона, сел за руль и опустил стекло.
— Слышь, уважаемый! — Эдик высунулся в окно. — А если мне вещь попадётся… ну, с характером? Куда везти?
— На Ильича, в комиссионку, — ответил я. — Спросишь Беляева. Взвешивать не надо, я и так скажу.
* * *
Мама была в полной боевой готовности с девяти вечера. Я заехал за ней на такси в одиннадцатом часу, а она, по-моему, так и просидела всё это время в прихожей на табуретке, в пальто, из-под которого выглядывала синяя кофта с люрексом. В сумку она положила папин театральный бинокль в кожаном чехле.
— Раз там зал, пригодится, — объяснила мама, защёлкивая сумку.
— Мам, на галерее, пока идёт лот, гости молчат, — предупредил я в такси. — Нашумит гость — спросят и с того, кто его привёл. А предупреждение у меня уже есть, с первой ночи. Получу второе — и меня выведут за дверь.