— Мне на котёл сегодня все деньги нужны, а не аванс да остаток, когда твой покупатель надумает, — решила Римма Фёдоровна. — В «потом» я с девяносто второго года не верю. Мы с Геной тогда «потом» на книжке держали, на «Жигули». Сейчас на него разве что коробок спичек и купишь.
— Да кому они нужны, камни эти, их никто не берёт, — вмешался Эдик и сдвинул кепку на затылок. — Ладно, мать, за всё десять тысяч. — Он покосился на щётку у меня в ладони. — Пятнадцать. И поехал я, у меня ещё два сарая до обеда.
— Камни никто не берёт, а цена на них у тебя растёт по пять тысяч за фразу, — заметил я. — Ещё три фразы, и сам дойдёшь до моих тридцати.
Денис у крыльца закашлялся, чтобы не засмеяться вслух.
— Один говорит тридцать, другой пятнадцать. — Римма Фёдоровна скрестила руки на халате. — Я вас обоих первый раз вижу. Ты хоть вежливый, а тоже, поди, перекупщик.
Осторожность её я понимал, а словами такую не проймёшь. Тогда я вынес из сарая Генин безмен — пружинный, стальной, с латунной стрелкой и шкалой до пятидесяти килограммов.
— Камень безменом оценивать будешь? — хохотнул Эдик и выхватил у меня безмен. — Уважаемый, ты с утра чего пил?
Бледное «40» повисло у него над рукой. Весь именной курс — у человека, который пять минут назад называл Генины свёрла ломом.
— Чай из термоса, — ответил я. — Вот и держи сам, чтобы потом не говорил, что я стрелку пальцем придержал. И начнём с того, что ты знаешь лучше меня. Почём сейчас медь за кило?
— По семьсот, — бросил Эдик.
Эдик вытащил из кузова Генин моток медного провода, подцепил его на крючок и прикинул на руке:
— Кило шесть тут.
Пока стрелка ползла вниз, я глаз с неё не сводил. Остановилась она, едва перевалив четвёрку.
— Врёт твой безмен, — хмыкнул Эдик. — Шесть кило, я сам грузил.
— Он не килограммы показывает, — поправил я. — Сколько бы ты за этот моток честно отдал? Шесть кило по семьсот.
— Четыре тысячи двести, — посчитал Эдик и уставился на стрелку.
Свёрла он повесил уже молча. Стрелка показала двойку.
— За советские свёрла в масле я бы две тысячи и дал, — буркнул Эдик.
Про килограммы безмен врал, а про деньги говорил чистую правду. А я-то пятнадцать лет за прилавком учился называть настоящую цену!
Возиться с крокоитом я никому не доверил. Завернул его обратно в газету, перевязал шпагатом, подвесил на крючок за узел и только тогда убрал из-под свёртка ладонь. Тряхнёшь такую щётку — иголки так и посыплются в газету. Стрелка прошла десятку, двадцатку и встала. Тридцать.
— Так он у тебя тоже цену показывает? — Римма Фёдоровна наклонилась к стрелке. — Гена всё на нём проверял. Я спрошу, почём камушек, а он за безмен берётся. Думала, смеётся надо мной… Выходит, ты не врал, сынок.