— Это за что ж тебе в первую ночь? — изумилась мама.
— Цену с галереи крикнул. — Что было, то было.
— Весь в отца, — вздохнула мама. — Тот в оперном «браво» кричал, когда зал уже в очереди в гардероб стоял. Ладно. Значит, буду молчать за двоих.
Таксиста я попросил тормознуть ниже по Ильича, где остановка «Школа».
— Чего ж не до магазина подъехали? — удивилась мама, выбираясь из машины.
— Хочу одну витрину посмотреть, — ответил я. — Тут рядом.
Вчера Кабанов продал свою табличку — привратника «Трёх полос» — «Ладье», и мне не терпелось узнать, куда «Ладья» её пристроила. Ближе всего к нам у «Ладьи» на Ильича стоит скупка «Деньги сразу», в бывшей «Оптике», и на их месте я выбрал бы для таблички эту скупку не раздумывая. Туда мы с мамой и пошли.
Вывеска у скупки светилась белым, а на стекле ещё держались старые буквы «…ТИКА». Витрина за ними была тёмная. И в этой темноте, прислонённая к стеклу, стояла на подоконнике табличка «ПЕРЕРЫВ» с картонными стрелками часов. Плашка над ней горела ярко, изнанкой к улице. Вещь не спала! А ведь ключ таблички у Надежды Аркадьевны вчера на моих глазах умер.
Похоже, «Ладья» уснувшую табличку разбудила и забрала себе. И теперь у «Ладьи» вход на Аукцион из собственной скупки, в нескольких минутах ходьбы от нашей витрины.
— Перерыв у них, — хмыкнула мама. — В двенадцатом часу ночи.
От «Оптики» мы пошли по Ильича к Ларисиной комиссионке, где стоит моя витрина. Я отпер магазин своим ключом и провёл маму между вешалками, и пальто она повесила на свободные плечики рядом с шубами. Дождавшись полуночи, я погасил лампу в витрине. В стекле, как всякую полночь, вместо нашего отражения проступил коридор.
— Толкай, как дверь, — подсказал я.
Мама толкнула стекло, и рука ушла в него по запястье. Она ахнула, выдернула руку и давай щупать пальцы, все ли на месте. Пальцы были на месте. Под локоть она меня после этого взяла крепко, и первым шагнул я. Коридор был всё тот же. Двадцать шагов скрипучих досок, жёлтые лампы без единого провода, тепло, как летом на веранде, и запах воска и дерева.
Надежда Аркадьевна в приёмной писала в Книге. Маму она нашла в записях раньше, чем я её назвал.
— Беляева Галина Петровна, гостья, — прочитала Надежда Аркадьевна и оглядела мамину кофту. — Проходите.
Она отложила перо, связка у неё на поясе звякнула, и я глянул туда, как оглядываются на своё имя в чужом разговоре.
Ключ «Трёх полос» висел себе среди латунных и звенел не хуже остальных.
— Надежда Аркадьевна, это же он, — удивился я. — Вы его вчера убрали к мёртвым.
— Убрала, — спокойно подтвердила Надежда Аркадьевна. — Проданный привратник засыпает, Беляев. Только спящую вещь, бывает, будят снова. Этого разбудили, поставили в новое окно, в скупку на Ильича, и записали у Книги.