— Что ещё? — спросил он, не оборачиваясь.
Я пробежала три лестницы и не могла отдышаться. Всю дорогу я подбирала слова, а теперь не осталось ни одного.
— Моей дочери нужен ваш огонь.
Он обернулся.
— У неё драконий жар. Под кожей золото, вот здесь, на руке. Мастер Тобиас сказал, что порошки не помогут, что нужен старший в роду, что иначе к утру она… — Я не смогла выговорить это слово. — Заберите подвеску насовсем. Не верьте ни одному моему слову. Только пойдёмте! Пожалуйста! Я вас умоляю!
— Ей четыре года. В четыре года жара не бывает.
— Так пойдите и посмотрите сами!
Я накричала на главу рода. Он смотрел на меня одно мгновение, потом сложил договор, сунул его за пазуху и пошёл к лестнице так быстро, что мне пришлось бежать за ним.
На пороге нашей комнаты он остановился, будто налетел на стену. Он выдохнул, и изо рта у него пошёл пар. Он посмотрел на чёрный пустой очаг, на окно, заросшее льдом изнутри, на мою кровать и на голые доски там, где раньше лежал половик.
— Почему здесь не топят?
— Потому что крыло не оплачено. Спросите у вашего управляющего.
— На это крыло уходит дров больше, чем на мой кабинет. Я каждый месяц подписываю счета.
— Значит, кому-то в вашем доме очень тепло на моих дровах, господин. Здесь не топили с весны. Я собираю ветки в саду, когда никто не видит, и мне хватает их до полуночи.
Он ничего не ответил. Он смотрел на очаг, и лицо у него стало такое, что я отступила на шаг.
Потом он подошёл к кровати, сбросил на пол половик и мой плащ и поднял Мию обеими руками. У него на груди она казалась не больше котёнка. Он сел на край постели, кровать заскрипела под ним, и он положил ладонь ей на спину.
Я увидела, как золото у неё под кожей потекло к его руке. Искры бежали по её шее и плечу, как бегут по тлеющей бумаге, и пальцы у него засветились изнутри тёмно-красным, как угли. Мия вздохнула, глубоко, всей грудью, в первый раз за три дня. Потом открыла глаза.
— Мама, — сказала она хрипло. — Дядя горячий.
— Да, маленькая. Спи.
Она нашла его палец, обхватила всем кулаком и уснула. Она дышала ровно. Я села на пол у кровати, потому что ноги больше не держали, зажала рот рукой, чтобы её не разбудить, и заплакала при нём. Мне было всё равно, что он видит.
Он попробовал высвободить палец. Мия захныкала во сне и вцепилась крепче. Он остался сидеть.
— Встань с пола, — сказал он тихо. — Сядь сюда.
Сесть можно было только на кровать, рядом с ним. Я села. От него шло тепло, как от натопленной печи, и впервые с весны мне не было холодно. Моё плечо почти касалось его плеча. Я смотрела на его руку на спине моей дочери, большую, тёмную, осторожную, и думала, что в кармане у этого человека лежит мамина подвеска и что завтра он может выставить меня за ворота. Я его ненавидела. Я придвинулась ближе к теплу и за это ненавидела себя.