— Твою мать! — ругнулся, скривившись от боли.

— Что, простите? — лейтенант навис над сержантом.

Тот вытянулся:

— Разрешите обратиться, товарищ… — он всмотрелся в одинокий эмалевый квадратик на черной петлице. — Товарищ младший лейтенант. Вопрос можно?

— Кто лейтенант? — не понял командир. — Я?

Сержант нахмурился, и собеседник спохватился:

— Что-то меня немного ведет, — он перехватил поудобнее раненую руку. — Спрашивайте. Конечно.

Лейтенант скосил взгляд в сторону пробегающих мимо красноармейцев, затем перевел его на тела убитых. Выглядел он обеспокоенным и нервным.

— Мне голову разбило и все, что помню — взрыв… Какое сегодня число, товарищ младший лейтенант? — продолжил сержант.

Командир его не слышал. Он смотрел на труп с развороченным животом. Сизые кишки вывалились на кирпичное крошево и лежали на нем неаппетитной грудой: сизое на буро-красном. Лейтенант побледнел и вывернул содержимое желудка под ноги замершему сержанту. Сверху, по кирпичной осыпи, скатился расхристанный красноармеец:

— Товарищ командир! Там вход в учроту раскопали, людей надо собрать, чтобы танки вывести, пока бомбить снова не стали, а меня слушать не хотят. Помогите организовать!

Лейтенант поднял осоловелый взгляд на подбежавшего бойца, покосился на труп, позеленел и скрутился в приступе рвоты.

— Ясно! — резюмировал сквозь зубы сержант.

Красноармеец, совсем еще молоденький паренек с широким детским лицом, чуть не плакал:

— Я кричу им, кричу, а они бегут и только отталкивают. Товарищ лейтенант!

Лейтенант скрутился в новом приступе.

Сержант стер со лба струйку крови, оставив на покрытом пылью лице серо-красные разводы, и повернулся к бойцу.

— Где танки, говоришь?

— Там!

— Веди.

— А товарищ лейтенант?

Сержант смерил командира тяжелым взглядом и повернулся к красноармейцу.

— Не видишь, контужен лейтенант. Очухается, догонит. Веди! Ждать нельзя!

Боец кивнул и полез вверх по осыпи. Сержант карабкался следом. Лейтенант, согнувшись и размазывая по щекам перемешанные с пылью слезы, пытался сдержать судорожные позывы желудка.

Свет возвращался урывками и бликами. Концентрические круги и сверкание матовой черноты сменилось зыбким маревом пробуждения. Заныла рука. Что это? Сон?

В ушах Ильяса еще звучали отголоски мелодия, но на зубах почему-то хрустел песок, а рукоятки пистолета в руке не было. Где он? Почему ноги засыпаны осколками кирпича, а спина ноет, как будто хватили обухом? Что за одежда на нем? Откуда широкий ремень со странной пряжкой? Что за шум в ушах?

Он встряхнул головой. Шум не проходил. Стены здания, внутри которого находился Ильяс, тряслись, ходил ходуном низкий потолок. Болели ноги, спина, страшно ломило в затылке.