— Я же тебе не раз говорил, Сережа, что самбо не статичная система, она живая и постоянно развивается. Когда я учился у Виктора Афанасьевича Спиридонова, он не стеснялся брать и использовать материал изруководства «Нападение и самооборона без оружия» авторства Солоневича. Ты же помнишь, кто это такой?

Разумеется майор помнил! Потому и ответил без раздумий:

— Убежденный монархист, контрреволюционер и враг советской власти, сбежавший с братом и сыном к белофиннам в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Нам тогда в Карелии внеочередные учения устроили, и дрючили на них так, что… Мда. Хотя виноваты, вообще-то, были конвойные, просохатившие их самовольный уход из лагеря!

— И если уж Спиридонов черпал для своего «Самоза» из таких источников, то и мне ничего не мешает перенимать удачные решения со стороны. Понял?

— Так точно.

— Тогда переодевайся, устрою тебе персональные курсы усовершенствования старшего командного состава. Только прежде своему чемпиону политику партии разъясни, по поводу его тренировочного процесса на ближайшую неделю.

Пришедший в себя Вилен и в самом деле лупал глазами, не торопясь покидать такие уютные и мягкие коврики. Подойдя к нему, Горстнев присел и внимательно присмотрелся к зрачкам, выискивая признаки возможного сотрясения. Не нашел, и обрадованно протягивая руку помощи откровенно квелому ученику, добродушно-сочувствующе осведомился:

— Ну, как ты?

Здоровяк в потрескивающей на плечах форме с тихим кряхтением уселся по-турецки, тряхнул головой и честно признался:

— Что-то мне мал-мала не по себе, тащ командир.

— Чего так?

Вновь помотав головой и пару раз шлепнув себя по щекам, Вилен ненадолго замер, разглядывая что-то увлеченно рисующую за конторкой девицу-красавицу.

— Ну, не знаю. Просто, если у них тут даже художницы такие, то мне уже как-то страшно становится…

В первый день весны в Минске было так пасмурно, что казалось — над ним в несколько слоев собрались тучи едва ли не со всей Белоруссии, вознамерившиеся по-быстрому избавиться от залежавшихся с зимы запасов снега. С виду вполне пушистого и белого, но однако же неприятно-влажного: кружась в переменчивых потоках теплого мартовского ветра, мокрые хлопья моментально облепляли любого горожанина со всех сторон, ограничивая прямую видимость едва ли десятком метров. Вот в такую веселую погодку и возвращался домой честный советский сапожник Ефим Брайдер, то и дело поправляя сползающую лямку вещмешка на правом плече, и помахивая в воздухе легким чемоданом. Нет, кое-что в нем конечно же лежало, но в сравнении с тем, как багаж распирало вещами и гостинчиками при убытии в Нижний Новгород…