— Вот только меня не надо сейчас… У меня рефлексы. Как у боксёра. Противник раскрылся и получил. Так и я. А как ещё такого бугая забороть? В захват идти? Чтобы он меня разорвал как Тузик грелку?
— Как кто? Ха-ха-ха… Кхе-кхе-кх… Как Тузик грелку?
Я понял, что с его лёгкими не всё в порядке.
— Так. Тихо, — сказал я. — Помолчи.
Я положил ладонь на Митину грудь и сконцентрировался на ней.
— Ты смотри, как тепло, — сказал брат. — Печёт, как горчичник. Это ты так руками можешь?
— Не отвлекай, меня, Митя. Мне надо сосредоточиться.
— Ты колдуешь, что ли?
Я промолчал.
Наконец, я почувствовал пустоту.
— Полегчало, вроде. А то, даже дышать больно было.
— Попробуй встать, — попросил я.
Брат перевернулся на четвереньки и встал на ноги.
— Не кружится. А то тогда чуть не траванул. Точно, сотрясение было. А сейчас…
Он покачал головой из стороны в сторону.
— Ничего, вроде.
Он посмотрел на меня, расширив глаза.
— Так ты и мамку нашу вылечил?
Я молчал.
— А я смотрю она и вчера, и сегодня весь день радостная такая. Даже на батю не злилась. Ну, ты молоток, Мишка!
Митя протянул мне свою гипертрофированную молотом правую ладонь. Левая тоже была большой, но правая, всё же, значительно больше. Я пожал его руку и мы обнялись.
— Напугал ты нас, чертяка, — сказал я и подумал — А смог бы я его достать с того света? Бр-р-р… Не хочу даже думать об этом, не то, что пробовать.
Отец всю обратную дорогу молчал. Когда мы шли к вокзалу по ночной деревне, подсвечивая себе взятыми из дома фонариками, чтобы не вступить в лужу, или в коровью лепёшку, он несколько раз пытался положить руку мне на плечо, но раздолбанная дорога мешала идти рядом, оставляя иногда проходимой только узкую «тропку». В грязь лезть не хотелось.
Потом, когда ждали поезд, отец сказал:
— Большое дело сделал, ты, Мишка! Спасибо тебе.
— Мне-то за что? — искренне удивился я. — Я же не пахал, не сеял, дрова не рубил. Наложил руку и всё. Не устал ни капельки. Даже не почувствовал ничего.
— Ты ничего не чувствуешь, когда лечишь? — удивился отец.
— Я, пап, не лечу, — покрутил я головой. — Не знаю, что там происходит. Сначала ощущаю, что моё тепло во что-то упирается, а потом — бац, и пустота. Значит всё. Конец сеанса. А что там происходит, я не знаю. Наверное, рассасываются болячки.
— Интересно, все болячки рассасываются или…
— Когда-нибудь узнаем, — сказал и вздохнул я. — Посадят меня в какой-нибудь НИИ и будут исследовать.
— Да-а-а… Не хотелось бы жизнь на это положить. На алтарь, так сказать, науки. Я попросил Митю и Марию не распространяться. Но… Про опухоль никто, кроме детей не знал. Митя с Колей мужики серьёзные. Да Коля и не знает, наверное. На Сахалине живёт… А вот Надя с Верой могут и растрындеть.