— Дед, к примеру?
— А ты считаешь, можно в грязи жить и чистым быть? Может, и можно. Не спорю. Но не знать она не могла. Не слышать, не видеть, не понимать… просто так ей удобнее было. Отвернуться… а в незащищенную спину так легко ударить.
Анна задумчиво кивнула.
— Мне мои грехи долго замаливать.
А то, что отец натворил, и того дольше. Петер ведь власть любил… и Аделина. Любили, но меры не знали и страха не ведали.
Или она их уже в чем-то замолила? Оплатила?
Мучительной смертью в Зараево… пресекшимся родом.
А боль и отчаяние отца, рядом с которым гибли его родные и любимые? А он ничего не мог сделать, только понимать, что он всему виной?
Страшно это.
Несколько минут осознания, которые стоят целой жизни. И безнадежность. Или осознание пришло раньше? Только Петер гнал от себя эти мысли, понимал, что не выпустят, не пощадят, но старался не думать?
Анна не знала. Теплая ладонь легла ей на волосы, погладила.
— Все будет хорошо девочка. Любые грехи можно искупить, но дорога в тысячу ли начинается с первого шага.
— Д-да…
— Главное, не откладывай его. Ни к чему.
Анна кивнула.
И разревелась. То ли от облегчения — ее не оттолкнули. То ли от боли. Страшной, мучительной, выворачивающей внутренности…
Память умеет наносить раны, пострашнее ножевых. Те заживают. А память…
Она не уходит никогда. Она стоит рядом, она заглядывает в глаза, она нашептывает в уши по ночам, она ворожит над снами…
Ты можешь обманывать себя и приказывать не думать. Но рано или поздно, так или иначе, она возьмет свое…
Анна рыдала в голос, и матушка Афанасия гладила ее по голове. Так, как должна была утешать своих дочерей Аделина Шеллес-Альденская. Несчастная дуреха, которая променяла семью на власть. Искренность на пустоту и мишуру.
Матушка и ее бы пожалела.
Рядом, на скамейке, уснула Багира, положила голову на лапы. Напряжение прорвалось, охранять больше незачем. Дальше люди справятся сами. А она пока отдохнет.
Тяжелое это дело — сводить воедино дороги человеческие.
Из храма Анна вышла уже вполне уверенно.
Плечи расправлены, голова поднята вверх, лицо отмыто ледяной водой, следы от слез тщательно запудрены. Что ж…
Ей осталось недолго, пара-тройка месяцев, но дорогу ей указали. А дальше…
Она справится.
Ее грехи на ее детей не лягут! Не должны!
Она подумала пару минут, и набрала номер медсестры. Яна, в свое время, много с кем контакты наладила. Там словечко, здесь улыбка, тут шоколадка или купюра — и — Гошке относятся уже намного лучше. И лишнюю передачку не замечают, и настрого запрещенный, но оттого еще более желанный киндер-сюрприз тоже.