— Есть будем? — спросила девочка.

Хотелось Катерине допытаться, отчего племянница переменилась, но сдержалась: вдруг спугнет, девочка откажется завтракать — уже не первый день голодная сидит… стоит.

Катерина торопилась: поставила на плиту сковородку, налила масла, разбила яйца — от спешки скорлупа в еду попала. Катерина зашипела, осколки из яичной жижи вилкой попыталась вытащить, а те не поддаются, обратно затягиваются. Кое-как справилась. Катерина поделила яичницу пополам, нарезала вчерашний хлеб, налила чай, поставила завтрак перед Аленкой.

— Приятного.

Ели молча. Катерина на племянницу поглядывала украдкой, боясь спугнуть. Аленка вилкой шустро работала — видно, что сильно проголодалась. «Только за ушами трещит» — так всегда мама говорила, когда Катерина ела спешно и с аппетитом.

Мама пыталась помириться с Надей, когда только-только родилась Аленка. Накупила для внучки подарков. Катерина каждую вещичку как сейчас помнит: розовое платье с зайчиками, пять пар цветастых ползунков, юлу, неваляшку с огромными голубыми глазами, ворох фланелевых пеленок. Дальше забора несостоявшуюся бабушку не пустили, заплевали с ног до головы злыми словами еще от калитки. Она подарки тут и оставила, положила на траву — не Надя, так другие заберут.

Катерина теткой быть и не пыталась. У нее и сестры-то не было: слух один. Их развели, когда Катерине было столько, сколько сейчас Аленке. Всю жизнь от Надьки лишь косые взгляды получала вместо теплых родственных объятий.

И какая из Катерины тетка в тринадцать лет?

— Еще можно? — попросила Аленка добавки.

Катерина вынырнула из мыслей, подскочила к холодильнику.

— Творог будешь?

— Буду, — кивнула Аленка.

Катерина перемешала творог со сметаной — как кстати вчера у баб Мани купила, свеженькое, — посыпала сахаром, чтобы вкуснее было, поставила перед племянницей:

— Вот.

Села напротив, посмотрела на девочку уже смелее, внимательнее. На кого и похожа? Если закрыть нос и подбородок, так Надька Надькой. Катерина сестру маленькой не помнит, а ее детских фотографий не осталось. Наверное, у отца все. Но все же похожа Аленка на маму свою: такие же круглые глаза и высокий лоб. Только волосы светлые. В их роду светлых ни у кого не было. Видать, от столичного папы достались, вместе с тяжелым подбородком. А ушки бабушкины — аккуратные, маленькие. Была бы бабушка жива, даже такой мелочи бы обрадовалась. Но ни бабушки, ни дедушки, ни мамы, ни папы нет у Аленки. Остались друг у друга племянница и тетка, друг другу ненужные, друг другу лишние, друг другу навязанные. Одна молодая, легкая, ни к чему не прикипающая. Вторая крошечная, но уже с горем на плечах. И так жалко стало Катерине Аленку, так жалко. И себя чуточку тоже.