Злая Катерина с безучастной Аленкой поволоклись обратно. Возле берез девочка остановилась. Воронье давно присмирело, облепило сухие березы, покрыло ветки черными листьями-перьями, перекаркиваясь тихонечко. Одна ворона завозмущалась вдруг, остальные гаркнули — тут же успокоилась.

Аленка пальцем на березы указала:

— А такая свадьба твоя?

Не поняла ее Катерина и не попыталась даже. За руку дернула:

— Что за вопросы? Пойдем.

Аленка уперлась, не идет:

— Твоя свадьба?

— Не моя! Воронья! — чуть ли не на всю улицу крикнула Катерина. — Довольна? Идем!

— Не-е, — вырвалась девочка из цепких Катерининых рук. — Это моя свадьба была. Я за черного ворона замуж выходила. Вон они кричали — праздновали. Меня зазывали, но ты пойти не дала, тащила за собой. А теперь твоя свадьба — спокойная. Ты птицам не нужна, они за мной придут, а тебя оставят, если мешать не станешь. А станешь — заклюют.

Катерина Аленку за плечи взяла, встряхнула, чтобы та пришла в себя:

— Господи! И откуда у тебя все это в голове?! Тебе сколько лет? Шесть? Ты где такого нахваталась? В шесть нужно о куклах говорить, о великах, о том, как на речку пойти купаться. А ты? Кто тебя такому научил?

Аленка с себя руки Катерины скинула — не хотела, чтобы та ее трогала.

— Это мне птичка напела.

— Какая птичка?

— Птичка-невеличка с ветки скок-поскок. Ушко подставь и слушай. Птичка-невеличка новости в клюве принесла, желтый рот открой, в него птичка новости выплевывать будет.

Аленка говорила, а у самой глаза стали стеклянными, голос — низким, не как у шестилетней девочки. У Катерины мурашки по коже побежали. Она взяла девочку за руку, повела домой.

Аленка знай свое твердит:

— Открой рот, птичка новости туда плевать будет. Открой рот.

В доме опять в дверях застыла. Дальше — ни шагу. Но глазами по комнате шарила — любопытствовала. С порога не так много и видно: кусочек кухни, русскую печку, на лето заваленную вещами, вешалки с рабочими халатами и кофтами — раньше в огород надевали, теперь же Катерина им не занимается — траву выращивает.

Катерина позвала Аленку обедать. Девочка опять не откликнулась. «И пусть стоит! — ворчала про себя Катерина. — И пусть молчит! Правильно Наталья Александровна сказала: захочет — придет!»

Два дня выстояла в дверях Аленка. Два дня ничего не ела. Две ночи прислушивалась Катерина к ночным шорохам, порываясь встать и проверить, не улеглась ли Аленка хотя бы на полу. В доме стояла гробовая тишина, темнота такая плотная, что не разглядеть в ней маленькую девочку.

На третье утро Катерина зашла на кухню, увидела Аленку за столом.