Я открываю атлас на самом затертом и, значит, самом используемом месте, тут имеется карта предгорий рядом с Цхинвали с одного краю и Кутаиси — с другого края. Значит, и есть то место, где я ориентировочно сейчас нахожусь. Нужно привязаться к ближайшему населенному пункту на карте и дальше двигаться соответственно. Как хорошо видно, из крупных городов рядом Цхинвали и Кутаиси, еще есть немаленький город Зестафони.

— Первое дело, расскажи, где мы находимся и какой город ближайший? — задаю я невинный вопрос, только слышу в ответ угрозы и ругань.

Разговаривать со мной хозяин желает только после своего полного освобождения. Поэтому снова получает ручкой швабры в сплетение, после чего уже довольно долго приходит в себя.

— Полежи, подумай, в следующий раз умнее будешь, — бросаю я и выхожу на улицу, где обращаюсь с подобным вопросом к одному из лежащих мужиков.

Тот ведет себя гораздо общительнее, вообще не видит повода не ткнуть носом в примерное место на карте, помявшись для начала. Зато на второй вопрос тоже отвечает:

— Пост ГАИ в Ткибули, стоит после города.

— Милиция есть в Они, городке по дороге? — дальше интересуюсь я, сориентировавшись по атласу.

— В Они есть отдел, но ГАИ нет, — и на второй вопрос отвечает мужик, потом добавляет. — Иногда они заезжают и в Они, но не часто.

— А в Амбролаури бывают чаще?

— Да, там чаще гостят.

Вот я и узнал все, что пока мне непосредственно требуется. Ответы честные, и поэтому я верю своему узнику. Больше вопросы задавать ни к чему, мужики и так смекнули, что я точно не сотрудник. И бежать в милицию с заявлением точно не собираюсь, поэтому готовы мне помочь по мере сил своих. Люди они не простые и сразу поймут, что я совсем не местный, просто не врубаюсь в то, чем страна и люди в Грузии живут сейчас, если я начну подробно спрашивать за жизнь.

Почему так мало мне требуется от них информации?

Потому что я не хочу расспрашивать своих пленников о том, в какой год я попал. Не хочу задавать много лишних вопросов, совсем я не в курсе реалий местных и советских. Ведь всего-то десять лет мне оказалось, когда социализм закончился. Придется в него активно вживаться, шевелить плавниками и хвостом, образно говоря.

Ну, одиннадцать лет мне было, если строго говорить, вроде до начала девяносто второго года еще плановой социалистической экономикой попахивало из последних сил. С первого января цены поменялись в магазинах, еще государственных, та же вареная колбаса, которой не лежало на прилавках по два рубля двадцать копеек за кило, появилась уже по шесть рублей, но так же быстро исчезла, полежав всего пару дней. Стремительно обесценивающийся рубль не дал возможности зафиксировать цены на больший срок. После того, как мне кажется, уже не оказалось никаких ценовых ограничений, все решал только беспощадный рынок.