Нет! Али извивался в водяной хватке, но от страшных видений было никуда не деться.

Тощие, как скелеты, серые существа с трепещущими крылами покорно склоняли свои головы. Высыхали реки и озера, прибрежные города становились огнем и пылью, а земли, в которых он узнал Ам-Гезиру, смыло ядовитым морем. Из праха Дэвабада одиноко восставал дворец, сотканный из обожженного стекла и плавленых металлов. Он увидел Нари. Ее лицо было спрятано за белой вуалью Нахид, но темные глаза переполняло отчаяние. На нее упала тень в форме мужского силуэта.

Дараявахауш. Но его глаза были черны, юное лицо было рассечено шрамом и лишено ослепительной красоты раба. Потом его глаза снова позеленели, он стал старше, на секунду показалась знакомая самодовольная ухмылка. Под кожей у него засветился огненный свет, а его руки превратились в уголь. Глаза стали золотыми и совершенно чужими.

«Смотри». Видения стали повторяться по кругу, отдельно задерживаясь на образах его убитой семьи. Мертвые глаза Мунтадира распахнулись.«Назови свое имя, ахи , – умолял его брат. –Прошу тебя!»

У Али кружилась голова. Его легкие опустели, вода загустела от его крови. Организм начинал отказывать. Кровавые видения затягивало туманной чернотой.

«НЕТ , – отчаянно зашипело озеро. –ЕЩЕ РАНО» . Его встряхнуло толщей воды, и видения стали совершенно невыносимы. Его мать жестоко избита и брошена на съедение крокодилам вместе с остальными Аяанле под улюлюканье толпы Дэвов. Шафиты согнаны на мидан и подожжены. Их крики носились в воздухе, и от запаха горелой плоти Али затошнило. Мунтадира ставят на колени и обезглавливают перед толпой любопытных желтоглазых ифритов. Рота неизвестных солдат вытаскивает Зейнаб из ее постели и срывает с нее одежду…

Нет! Боже, нет. Прекратите это!

«Спаси ее , – потребовал голос отца. –Спаси нас всех». Железные оковы разъела ржавчина, и они спали с его рук. Что-то металлическое вжалось ему в ладонь. Рукоять.

Кровавые пальцы впились в горло его сестры. Полные ужаса глаза Зейнаб уставились на него.«Пожалуйста, брат!» – кричала она.

Али не выдержал.

Будь он чуть менее уверен в собственной подступающей смерти или будь он воспитан в глубокой провинции, где детей с младых ногтей учат никогда не называть своего истинного имени, оберегать его как зеницу ока, может, тогда он задумался бы и немедленно понял, чем может быть чревата такая просьба. Но после бомбежки из видений о страданиях его семьи и города ему было уже все равно, зачем озеро требовало назвать то, что уже и так должно было узнать из его воспоминаний.