В другой раз он просил alcohol — я услышал это, но, запаниковав, сунул ему пузырёк с эфиром. Вонь моментально заполнила комнату, у Альвареса заслезились глаза, и он, откашливаясь, выматерился, похоже, сразу на двух языках.

Я извинялся, разводил руками, изображал виноватую улыбку, а про себя повторял слова, записывая их в памяти. Ошибки — лучшие учителя.

Иногда я краем глаза наблюдал за ним за работой. Он что-то мешал, наливал, не утруждая себя измерениями. Часто не мыл пипетки, сыпал порошки «на глаз», и, кажется, однажды перепутал ярлык. Похоже, он был не столько аптекарем, сколько лавочником, знающим, где у него лежит аспирин, а где слабительное.

Его движения были неуверенными, слишком суетливыми. Он вечно раздражался, забывал, что уже сказал, повторял одно и то же, пока мулатка — наконец-то я узнал ее имя, Лусия — не поправляла его полушёпотом. И всё же он держал лавку, имел клиентов.

Я работал молча. Делал, что прикажут. Глотал обиды, запоминал слова, повторял про себя услышанное, как молитву. Я не мог позволить себе провалиться. Это была моя работа, моё прикрытие, моя школа. Если мне и суждено выжить в этом мире, то начинать нужно отсюда — с аптеки, из-под крика Альвареса и сочувствующие взгляды Люсии.

Обед, как и всё остальное здесь, случился внезапно. Альварес просто вышел из задней двери и крикнул:

— ¡Comida!

Хорошее слово. Оно значит «еда».

Я, как послушная собака, потянулся за ним, не совсем понимая, что дальше. Люсия подхватила меня за локоть — в этот раз с добротой, не раздражением, — и подвела к деревянному ящику, который служил скамьей под навесом. Там, в затенённом уголке между аптекой и сараем, где жару хоть немного сбивала тень от плетёной крыши, нас уже ждали скромные припасы.

На ящике — засаленная бумага, на ней — белая булка, разломанная надвое, несколько ломтиков острого сыра, варёное яйцо, тарелка с каким-то варевом и банан. Кувшин с мутной водой, запотевшей от жары, стоял тут же. Вокруг кружились мухи — они тут были как штатные сотрудники, и отмахиваться от них казалось бессмысленным. На земле, у моих ног, копошились муравьи, деловито обступившие крошки хлеба.

— ¿No comes carne? — спросила Люсия.

Я пожал плечами. Хотел бы. Еда не казалась отвратительной, скорее — унизительно простой. Я взял половину булки и ломтик сыра.

Рядом в тени, свернувшись калачиком, дремала бродячая собака. Рыжий кот сидел у неё на спине, как генерал на слоне, и лениво оглядывал двор. Правый глаз у него почти полностью был закрыт шрамом, одно ухо надорвано, но держался он с царственным достоинством.