А потом горы стали совсем рядом, и наш автобус, рыча от напряжения, начал карабкаться на затяжной подъем. Водитель явно стремился побыстрее и без приключений доехать, и пропустил все сроки остановки на то, что один старшина, живший неподалеку от нас, называл «пере» — и тут же расшифровывал: перекурить, перессать, перемотать портянки. Наконец, мы добрались до остановки. «Пильканиеу», — объявил автобусник, и, выпрыгнув из своей кабины, первым припустил к деревянному сортиру.

Я вышел на улицу, вдыхая чистый и прохладный горный воздух. Красота! Вечернее небо, усыпанное ранними звёздами, казалось бесконечным. Я поднял голову, и в этот момент заметил падающую звезду. Она прочертила тонкую, светящуюся линию в тёмном небе, а затем исчезла. Моё сердце сжалось. Я закрыл глаза, и в этот момент, глядя на её полёт, загадал только одно: выполнить свою миссию и остаться в живых. Вернуться к Люсии, к нашему ребёнку. Вот такое желание.

— Красота! — сказал кто-то справа.

Я оглянулся. Наш водитель неслышно подошел и стоял рядом со мной.

— Да, здесь как-то…

— Особенно, да? Три года езжу, насмотреться не могу. И звезды падают так красиво… Заметил? Ладно, пора грузиться. Осталось меньше сотни километров. Часа за два, думаю, доберемся.

Мы отъехали совсем немного, и я заметил их — два грузовика, едущие нам навстречу. Старые, потрёпанные, явно изрядно послужившими на пыльных дорогах Аргентины. Но что привлекло моё внимание, так это их содержимое: в кузовах, прикрытых брезентом, виднелась мебель и предметы домашнего быта. Привязанный к борту велосипед, торчащий сбоку торшер, какие-то ящики, сложенные небрежной горкой. У сидящего рядом с водителем мужчины только таблички с надписью «Немец» на груди не хватало.

— Смотрите, — сказал я, указывая на них попутчикам. — Люди переезжают.

Фунес, до этого дремавший, прислонившись к спинке сиденья, открыл глаза. Он бросил быстрый взгляд на проезжающие грузовики. На его лице, как обычно, не дрогнул ни один мускул.

— Тараканы забегали и здесь, — пробурчал он, закрывая глаза. В его словах чувствовалась такой холодный цинизм, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я подумал о Менгеле. Если эти люди, обычные немцы-эмигранты, так испугались похищения Эйхмана, что спешно собирают свои пожитки и бегут, то что говорить о Менгеле? Он, должно быть, ещё более осторожен, ещё более готов к бегству. Мог ли он уже скрыться за то время, пока мы ехали к Барилоче? Предвидя опасность, исчезнуть, раствориться в этой огромной, чужой стране? Эта мысль вызвала во мне новую волну тревоги. Вся наша миссия могла оказаться напрасной. Впрочем, нет. Если не здесь, так в другом месте — найдем.