— Нашли? — спросил меня Фунес.

— Да, — показал я пакет и кивнул на радиста. — Что это?

— Надо фиксировать признания, — сказал аргентинец. — Чтобы в истории осталось.

— Fairchild Cinephonic Eight с записью звука, — с гордостью объяснил Франциско. — Я тут попрактиковался немного, пишет неплохо.

— А как проявлять пленку? Там могут увидеть…

— Десять песо — и никто не посмотрит. Ты можешь даже рядом с техником сидеть. Подумают, что постельные забавы с подругой снимали. Свет у нас, конечно…

— Какой есть, — оборвал его Фунес. — Луис, ты когда будешь готов?

— Десять минут, шприц прокипятить.

— Давай побыстрее.

Эйхман смотрел на это совершенно безучастно. Ни тени эмоции. Будто после того как он сказал настоящее имя, у него завод кончился.

Эйхман дернулся только раз, когда я проколол кожу в локтевом сгибе, а потом сидел спокойно. По мере введения тиопентала он расслабился, глаза чуток поплыли, как у пьяного, и речь слегка затормозилась.

— Ну, Адольф, — тихо, но настойчиво сказала Соня. — Расскажи нам о своей карьере эсэсовца.

И он начал говорить. Первые фразы нехотя, обрывистыми фразами. Затем — всё увереннее и подробнее. Он говорил о своей деятельности в СС, участии в уничтожении евреев, в массовых расстрелах мирных жителей. Он перечислял имена, даты, места. Миллионы жизней, превращённые в бездушные цифры.

Говорил Эйхман спокойно, почти безразлично, словно рассказывал о чём-то обыденном, что не вызывало в нём никаких эмоций, кроме, быть может, профессионального удовлетворения. Он работал бухгалтером смерти, просто выполняющим свою работу, тщательно учитывая количество поездов, сотни и тысячи перемещенных, расстрелянных, умерших от голода и болезней. Всё это превратилось для оберштурмбаннфюрера просто в цифры отчетов.

Через пару минут меня затошнило. Рассказ оказался крайне гадким, хотя Эйхман постоянно сбивался на немецкий, который я понимал не всегда. Хотелось выйти, но я заставлял себя стоять и слушать. Ведь в одном из этих вагонов, что упоминал наш пленник, к газовой камере в Аушвице ехал и я.

Но вскоре он замолчал. Голова опустилась на грудь, слова превратились в нечленораздельное бормотание. Потом Эйхман просто замер.

— Он не всё рассказал, — заявила Соня. — Информация о нацистах, он до нее не дошел. Давайте введем еще дозу.

Все кивнули почти одновременно, соглашаясь.

— Мы можем переборщить, — сказал я. — Если случится передозировка, будут осложнения, вплоть до смертельных. А с такими темпами введения… Давайте дадим ему поспать, потом продолжим.

Соня бросила на меня презрительный взгляд.