— То есть ты хочешь подарить этому сопляку двести миллионов моих денег⁈ — прорычал Глазьев.
— Продумать надо, что выгоднее, — не стушевался Кочергин. — Если сдадим, всегда на нас будет висеть подозрение, все ли сдали и не сделали ли копию. А кусок конкретно жирный. Короче, посмотришь журналы и решишь сам. Но сегодня. Чтобы, если решишь вернуть, успели довести до Ефремова и сдать под расписку.
— Думаешь, оно стоит двухсот миллионов? — приостыл Глазьев.
— Думаю, стоит.
Я прям умилился, как высоко оценили труды нашей команды. Появилось желание устроить распродажу бумаг Вишневских. Самое выгодное производство оказалось. Но выгорит только в случае, если Ефремов возьмет Глазьевых тихо, не афишируя, за что. Иначе желающих купить у меня что-то из документов покойного клана больше не будет.
— Ладно, Олег. Распоряжусь, чтобы перевели. Но ты головой отвечаешь за эти деньги, понял?
Я отправил Серому сообщение: «Жди перевода еще 50 лямов. Отзвонись, как придут», подозвал официанта и заказал чашку кофе — не сидеть же просто так в ожидании, когда Глазьевы через кучу посредников перебросят мне деньги?
Возвращаться в поместье смысла не было: Ефремов сказал, что заедет в «Липовый цвет», после чего мы все вместе отправимся к Глазьевым, поэтому мы с Постниковым засели за столиком, зарезервированным еще «Иваном Ивановичем», который радостно потащил главе клана в клювике не совсем честно купленное, и сделали заказ. Ни Постников, ни я не ожидали никаких неожиданностей, сидели почти молча, изредка перебрасываясь нейтральными репликами. Были пара серьезных вопросов, которые следовало обсудить, но не в таком месте и не тогда, когда в любой момент могут дернуть и придется прерываться на полуслове. Зато в кои-то веки можно было спокойно посидеть никуда не торопясь, и уже это было прекрасно.
Но расслабились мы рано, потому что Иван Иванович появился куда раньше Ефремова и выглядел как жертва стихийного бедствия: волосы дыбом, глаза горят, а физиономия и одежда слишком грязные для того, кто спокойно вышел из ресторана и сел в собственную машину, как утверждал Постников.
— Вы! — заорал он, подбежав к нашему столику и тряся над ним кулаками. — Вы!
Я посмотрел на Постникова, он ответил столь же недоумевающим взглядом. Не могли Глазьевы выяснить за столь короткое время, что им всучили подделку, значит, возмущение было связано с чем-то другим. Но Кочергин словно потерял дар речи и единственное, на что сейчас оказался способен, — трясти кулаками.
— Что у вас случилось? — спросил я, сообразив, что если его не подтолкнуть, он так и будет разбрасываться одними местоимениями и портить нам аппетит, которого и без того не было.