Меня наградили за мужество, мол, никто же не знал, что ружье не заряжено. А я с тех пор никогда не проверяю, заряжено ли было оружие у убитых мною врагов.
Звон колокола прорезал вечерню тишину. Двери барака распахнулись и в проеме показалась долговязая фигура Мясника:
— На выход, мухи навозные! Вас ждет вечернее представление!
Я вклинился в поток рабов, что понес меня из барака на улицу. Из-за черного облака выползла полная луна. Сегодня она была почему-то кроваво-красного цвета. Вокруг жертвенного пепелища уже собрался народ: рабы с одной стороны, с другой стороны послушники, а сзади всех — апостолы. Я оценил соотношение сил: рабов гораздо больше, чем апостолов, послушников еще меньше. Если всем вместе напасть, можем их замесить. Но никто не осмелится нападать на вооруженных до зубов отморозков. Все боятся жертвенного костра. Вот и сейчас нас вывели на показательную казнь, чтобы запугать.
У жертвенного столба стоял привязанный Шнырь. Он вымазался в саже и был похож на беса. Рот его заткнули кляпом, а тело обложили хворостом. Сухие сосновые ветки вспыхнут со скоростью звука и дадут много жару. Человеческое тело сгорит и обуглится за несколько минут.
Вперед в сопровождении охраны из четырех здоровяков с калашами вышел человек в длинном балахоне, больше напоминавшем мешковину. Наверное, это и есть Велиар. Как же мне до тебя добраться⁈
Но Велиар — не дурак, встал чуть в отдалении от толпы. Любой, кто попытался бы к нему приблизиться, будет прошит автоматной очередью его псов. Лишь Мяснику разрешалось беспрепятственно приближаться к жрецу.
Велиар скинул капюшон и, обнажив размалеванную фиолетово-синими разводами бритую голову, воздел руки к черному небу. Странный жест, если он дьяволу поклоняется, то должен обращаться к преисподней, а она, наверное, где-то под землей, ну или в другой клоаке, но никак не на небесах.
— Отец наш, князь темный! — торжественного произнес жрец. — Да свершится великий обряд во славу твоего могущества! Прими кровь отступника, что нарушил священные законы твоего клана!
Бля-я… А голос то его мне знаком! Я вглядывался в бритую голову, но в клоунском гриме не узнавал ее. Велиар продолжал что-то еще вещать, как диктор на параде, но я его уже не слушал. В голове крутилась одна и та же мысль: где я его раньше видел? Его жесты, манера говорить мне показались почему-то до боли знакомы. Эти возгласы с придыханием, как у актера провинциального театра, знакомые очертания головы, даже статная и крепкая фигура, которая угадывалась под балахоном, казалась мне знакомой.