По радио раздалась команда:

— Двадцать пятый, руление разрешаю. Взлёт по готовности.

— Двадцать пятый, понял. Рулю.

Самолёт плавно покатился по рулёжной дорожке к началу полосы. Мне хорошо был виден характерный силуэт машины с двойной кабиной, воздухозаборником на носу и стреловидным хвостом. На старте самолёт развернулся против ветра и замер. Через несколько секунд гул двигателя перешел в оглушительный рев, из сопла вырвалось пламя и густые клубы дыма. Самолёт сорвался с места, быстро набирая скорость. Пробежав около четырехсот метров, самолёт уверенно оторвался от бетонки и ушёл в небо с набором высоты.

Полёт проходил по стандартной схеме учебного вывозного. Я видел, как самолёт послушно выполняет задание курсанта: виражи, развороты на заданный курс. Все чётко, размеренно. Павел Иванович давал своему подопечному возможность отработать программу по полной, контролируя ситуацию. Потом по радио раздался его спокойный, ровный голос:

— Земля, двадцать пятый. Задание выполнено. Прошу заход на посадку.

— Двадцать пятый, Земля. Заход разрешаю. Курс посадки двести сорок, ветер двести сорок градусов, пять метров в секунду. Полоса свободна.

— Двадцать пятый, понял.

Вот он, ключевой момент. Самолёт лег на посадочный курс. Высота около трёхсот метров, удаление четыре километра. Видно, как он аккуратно выполняет стандартный заход: четвертый разворот, доворот на посадочный курс. Скорость сбавляется, выпущены закрылки и шасси. Это я понял по характерному изменению силуэта машины и звука двигателя. Самолёт стабилизировался на посадочной глиссаде, словно на нитке подвешенный. Идеально выдерживал направление и угол снижения.

— Двадцать пятый, глиссада хорошая, — прозвучал голос руководителя полётов. — Продолжайте снижение.

Все, кто знал о споре капитана и подполковника, замерли. Сам Максимыч стоял рядом, подбоченясь, его взгляд был прикован к приближающемуся самолёту, но уголок губ был приподнят, обозначая едва уловимую улыбку. Я тоже не отрывал глаз и внимательно следил за посадкой.

«Спарка» шла точно на «блин». Выравнивание началось метров за двадцать до бетонки. Самолёт плавно приподнял нос, погасив вертикальную скорость. Касание! Лёгкое, почти невесомое. Казалось, колеса коснулись бетона точно в центре бело-красного круга. Не было ни подскока, ни крена. Только негромкий визг покрышек и сразу же после — плавное прижатие к полосе основными стойками шасси. Переднее колесо мягко опустилось следом.

— Двадцать пятый, касание… в пределах маркировки, — донеслась оценка с КП и с небольшой паузой тот же голос добавил чуть тише: — Чистая работа, Павел Иванович. — В голосе руководителя полётов слышалось нескрываемое уважение.