— Ты всё-таки упёрлась на Москву ехать, — поникла Римма Марковна, но, тем-не-менее, водрузила передо мной тарелку со свежеиспечёнными бисквитами и налила кружку молока.

— Угу-м, — ответила я, впиваясь зубами в ванильную мякоть бисквита.

— Лидочка, дорога, послушай меня, старую, — Римма Марковна уселась напротив меня и впилась таким укоризненно-гипнотическим взглядом, так что я чуть молоком не подавилась, — ну вот зачем тебе эта Москва, Лида? Там всё так сложно, строго. Ты тут только устроилась, а вот опять — всё заново…

— Римма Марковна, здесь оставаться не вариант, — ответила я, — это — стопроцентно. Кроме того, здесь мои родственники и родственники Светы нам спокойно жить не дадут. Тратить время на вечную войну с ними не хочу.

— Да, — грустно покачала головой старушка, — ты уж извини, Лида, но твоя мамка такого наворотила — врагу не пожелаешь.

— И это — только начало, — согласилась я и добавила, — кстати, я сейчас перекушу, отдохну полчасика и еду к ней.

— Зачем? — опешила Римма Марковна.

— Хочу окончательно разобраться, — сказала я.

— Ох, Лида, но ты ведь уже ездила туда окончательно разбираться! — вздохнула Римма Марковна, — и на сколько твоего «окончательного разбирательства» хватило? На три дня?

— В этот раз у меня есть серьёзный аргумент, — ухмыльнулась я и протянула руку взять ещё бисквит.

Микроклимат города и его окрестностей всегда сильно отличается. Если утром у нас погода была тёплая и спокойная, то выехав за город, я торопливо закрыла окно — подул холодный ветер, в боковые стёкла ударились косые струйки дождя. Хорошо, что я решила не выпендриваться перед родственниками и натянула на себя тёплый спортивный костюм и куртку.

В Красном Маяке, однако, дождя не было, зато было непроходимое болото. Особенно на дороге. Тио матерясь и разбрызгивая грязь, я подрулила к знакомым воротам, посигналила и вышла из машины, стараясь не вступить в свежую коровью лепёху. В дом заходить не хотелось.

Здесь разберёмся.

Я машинально погладила нагрудный карман, где хранилось письмо от Эдуарда Борисовича. На душе стало теплее.

Лидочкина мать, Шурка, открыла калитку, увидела меня и уставилась на меня в изумлении. Видимо, не ожидала, что я приеду так быстро.

— Явилась! — хрипло сказала она и зло добавила, — Бесстыдница!

— Здравствуйте, — сказала я.

— Ну заходи, — неприветливо буркнула мать, при этом в её голосе послышались нотки злорадства.

— Здесь поговорим, — сказала я.

— Неча на улице народ веселить! — отрезала она, — марш в дом! Я тебе сейчас всё расскажу!

— Вы уверены, что хотите, чтобы отец это слышал? — спросила я.