— Как так? — поморщился Иван Аркадьевич, — почему я об этом ничего не знаю?
— Видимо потому, что Татьяна Сергеевна не сочла нужным посоветоваться с более опытными товарищами. С той же Капитолиной Сидоровной. Более того, Татьяна Сергеевна решила рисовать стенгазету на каждую среду. Огромную. На трёх ватманских листах.
— Да я всегда говорю, что некоторым делать нечего! — подскочил со своего места Иваныч, — у нас и так людей не хватает, а когда Володьку эта забрала рисульки рисовать, мы чуть не прошляпили подготовку буксового узла! А это же на роликовых подшипниках! Еле выкрутились! У нас людей и так мало, а она Володьку забрала!
— А почему ты мне сразу не сказал? — нахмурился Иван Аркадьевич.
— Так вы же сами приказ подписали! — возмутился Иваныч.
Остальные согласно загудели.
— Какой приказ? — опешил шеф и нажал на кнопку коммутатора, — Наталья, что там за приказ о стенгазете? Неси его сюда, быстро!
Через секунду распоряжение лежало на столе у Карягина.
— Что за херня? — удивился он, — как я мог такой дебилизм подписать?
— Татьяна Сергеевна вам среди других бумаг подсунула, вот вы все скопом и подписали, — невинно прокомментировала я, — и нужно теперь проверить, что ещё она вам подсунула.
Народ возмущённо загомонил. Шум нарастал.
Иван Аркадьевич побагровел и взвился. И минут десять яростно ругал Кашинскую, и всех остальных заодно.
Когда он иссяк, в кабинете воцарилась оглушительная тишина, а Кашинская стояла бледная и старалась даже не дышать.
И в этой звенящей тишине я произнесла:
— Иван Аркадьевич, так что с Капитолиной Сидоровной делать будем? Может, пусть Татьяна Сергеевна сейчас по-быстрому извинится перед ней, и мы уже пойдём работать. У нас же ещё дел полно. И отчет за вторую декаду на носу.
— Вы сговорились! — задыхаясь от возмущения, прошипела Кашинская. — Это немыслимо!
— Ага, конечно, мы сговорились и все вместе написали от вашего имени докладную на Капитолину, и принесли Ивану Аркадьевичу, чтобы он весело провёл утреннюю летучку, — съехидничал Иваныч, — Нам же больше делать нечего, лишь бы этот цирк ваш всё утро обсуждать. Эх, развели прынцесс!
В общем, получила Кашинская по самое немогу.
Теперь уже сияла Щука.
А вот когда я вышла из кабинета в коридор, нос к носу столкнулась с Кашинской. Глядя на меня немигающим взглядом, она еле слышно прошипела (но я услышала):
— Я это ещё припомню! Кровью умоешься, сука!
В воздухе, казалось, витал ядрёный запах серы, выражаясь языком теологической литературы ( Евангелие от Иоанна, Откровение 21:8 ). Если же говорить проще — попахивало скандалом. И не одним.