Триумф нужно было отметить, а потому я вместе с Сергеем Ивановичем Мосиным и Константином Эдуардовичем Циолковским двинулись внутрь одного из лучших столичных ресторанов. Заведение «Яр» встретило нас не только золочёными дверьми, но и гулом элитного цыганского хора, ураганом выступающих на сцене из толстого тёмного дуба. В воздухе витал густой аромат жареного мяса, редкого и критически дорогого трюфеля и дорогого кубинского табака. Хрустальные люстры «Яра» дрожали от мощных голосов восточных темноволосых и черноглазых певцов, а по паркету скользили официанты в белоснежных перчатках, неся исключительно на серебряных подносах икру, устрицы, бутылки французского шампанского. Наш столик, заранее заказанный Мосиным, располагался в углу зала. Выбор был более чем логичным — можно было посидеть в хорошем заведении весьма приятно, говорить свободно, но при этом не попадаться на глаза посетителям.
Первым делом нам на стол подали литровую бутылку водки. Она была кристально чистой, с холодным узором на стекле гравированного графина, окружённого серебряными ведёрками со льдом. Рядом выстроились закуски: блины с красной и чёрной икрой, тёмно-рубиновый строгановский бефстроганов, хрустящие солёные грузди, дымящиеся раковины устриц на колотом льду.
Мосин, обычно весьма скупой на жесты, с непривычной скоростью налил всем по первой стопке, оставив ровно полтора миллиметра от края. Первый тост был краток — просто звон стеклянных рюмок и понимающие взгляды оружейников.
Водка с непривычки обожгла горло. Обычно, если приходилось выпивать, то я старался вливать в себя алкоголь с небольшим процентом спирта либо старательно миксовал, добавляя нечто более мягкое, чтобы быстро не пьянеть и не терять концентрации. Сейчас же, будучи в окружении учёных и конструкторов, которые происходили из самого обычного люда, было бы слишком странно выпивать коктейли, а не чистую водку. Впрочем, как только алкоголь смазал пищевод и оказался в желудке, сразу стало теплее, а напряжение последних нескольких дней постепенно принялось таять.
Циолковский, обычно погружённый в свои сложные математические и физические расчёты, сегодня больше не напоминал каменное изваяние, а будто ожил. Его глаза, обычно устремлённые куда-то в одному ему неведомые математические дали, с интересом разглядывали зал. Внутри зала сверкали тысячами звёзд дорогие дамские украшения, сверкали мундиры многочисленных военных.
Учёный-ракетчик в тот вечер впервые попробовал устрицу. Сначала по его лицу пронеслось неприятие сего морского деликатеса, но практически сразу потянулся за второй. Сразу стало понятно, что подобные гастрономические необычности он себе ранее не позволял. Впрочем, это было неудивительно, поскольку Константин Эдуардович был представителем суровой русской науки, а не изнеженной богемы, отчего обычно обедал очень скромно.