Еремей Пантелеевич покривился, чуть качнув отрицательно головой, и, проигнорировав стаканчик, жадно присосался к горлышку графина.

— Прошу прощения, господа, — облегчённо вздохнул он, опустошив ёмкость чуть ли не на половину, — уж больно в горле пересохло.

— Ну что ж, сударь, — Шарап Володович деловито потёр ладонью о ладонь, — раз уж вы вновь обрели дар речи, я бы хотел порасспросить вас о вчерашнем вечере и воспоследовавших за оным событиях. Станете ли вы отрицать, что накануне сильно поругались с вашим отцом?

— Зачем же? — пожал плечами Непряхин. — Было дело. Сказал батюшке, что жениться намерен, вот он и осерчал не на шутку.

— Куда вы направились после этого?

— В «Шалый пёс» я направился, что на краю гоблинской слободки.

Услыхав знакомое название, я прямо-таки встрепенулся:

— Почему именно туда? Не самое вроде ближнее к вам заведение. Да и контингент там не очень.

— Зато самое дешёвое. Батюшка ведь не сильно склонен был меня финансировать. А народ там, хоть и не из респектабельных будет, зато душевный.

— Ну да, ну да, — скептически поморщился я, припоминая совершенно бандитские рожи «душевных» завсегдатаев этой забегаловки.

— Как долго вы там пробыли? — оборвал мои лирические отступления инспектор.

— Могу предположить, что до самого закрытия. Помню только, что долго очень сидел. Уж больно сильно я с отцом повздорил, хотелось расстройство унять. А как в кабак пришёл, прознал, что приятеля моего, с коим беседовать благостнее всего было, безжалостно зарезали.

— Не потому ли, — чуть подался к Еремею инспектор, — вы решили взять нож и зарезать своего отца?

— Хотел бы вам, сударь возразить, — вздохнул Непряхин, — ибо никогда таких намерений не имел и не помышлял о том даже. Но больно уж крепко я в тот вечер набрался с тоски да уныния. Совсем не помню, как уходил. Только знаю, что Федора Кузьминична в силу своего мягкосердия не прогнала меня, дав приют на ночь, когда я к ней в столь непотребном виде заявился. А по утру меня уже, как был, с диванчика в гостиной подняли да в околоток поволокли, говоря, что я батюшку жизни лишил. А я и не помню ничего, что ночью-то случилось.

— Значит, вы спали, не раздеваясь? — уточнил инспектор.

— К позору своему, — кивнул Еремей, — должен признаться, что так и завалился ночевать в беспамятстве. За что чувствую великую вину перед Федорой Кузьминичной. И вас покорнейше прошу извинить меня за столь помятый вид.

— А приятель, которого убили, — дошло вдруг до меня, — уж не господин ли Аляпкин? Это с ним вы дружбу водили?

— Так и есть, Аполлинарий Ефремович, — подтвердил мою догадку Непряхин. — Он хоть и оказался отвергнут обществом, но собеседником всё же был приятным. Мог и выслушать, и утешить, и совет дать.