И он вызывает страх. Его игры ужасны и опасны.
– Что ж, Ангелина… Можно сказать, свое задание ты выполнила.
Руки немеют. Холст какой-то тяжелый. Либо слабость в каждой косточке, в каждой мышце. Она убивает.
– Вы не учли одного…
Узник первый раз уводит свой взгляд. На небо смотрит. Столько тайн за его плечами, и мне захотелось узнать каждую.
– Картина, которую ты держишь в руках, – небрежно кивает, – стоит пару тысяч долларов.
Пытаюсь сделать шаг, но ноги прилипают к земле. Подошва обуви утопает в мокрой глинистой почве.
– Это не оригинал? – охрипшим голосом спрашиваю. Все же успела простудиться.
Узник отрицательно качает головой. Пробует усмехнуться. Не выходит.
Чертова картина. Но если бы не она, я бы никогда не узнала, не встретила Узника.
– Оригинал находится там, где и полагается.
– В сейфе?
– В музее, Ангелина. А ты держишь качественную, профессиональную подделку.
Узник касается моего подбородка, заставляя посмотреть в его глаза. Делает это мягко, не настаивая. Его прикосновение прощальное. Слезы все же прорываются. И дождь, как назло, прекратился.
Раскрываю пиджак, вытаскиваю помятый холст, что должен стоить миллионы долларов. Может, и больше. Помню, что папа говорил, сумма, которую просил заказчик, поистине ошеломительна. А выходит «пшик».
В сухом остатке мы имеем разбитое сердце, тотальное одиночество, чувство потери.
Еще никогда я ненавидела искусство, как в эту минуту.
Разворачиваю картину. Мазня. Множество мазков, которые должны были сказать что-то о художнике и все такое. А говорит о том, как я ошиблась.
– Она никогда мне не нравилась. Картина эта.
– Так выбрось, чего ждешь?
Сердце подхватило лихорадку. Стучит, как капли дождя по металлической крыше.
Отбрасываю от себя кусок ткани. Она плюхается в лужу. Грязную, липкую субстанцию, которая теперь всегда будет ассоциироваться с этим днем.
– Так лучше? – спрашиваю, взглядом обводя его поджатые губы. Он же целовал меня ими!
– Ты мне скажи.
– Что теперь будет?
Вновь неудачный шаг. Расстояние между нами должно сокращаться, а оно лишь увеличивается. Зрительно все осталось по-прежнему, но я то и дело вижу пропасть.
Узник смотрит в упор и чуть наклоняет голову вбок. Его глаза во тьме все равно яркие. Вдох. Взгляд опускается на шею. В то место, где бьется жилка.
Мне трудно дышать, трудно говорить.
Я запуталась, и мне становится все равно, что меня за поворотом ждет машина, чтобы увезти отсюда.
Чувствую себя подвешенной марионеткой, которая не вправе самостоятельно пошевелить ни рукой, ни ногой. Кукла.
– Ты свободна, Ангелина. Уходи, – кривится, уголки губ стремятся к низу.