Клянусь, я ничего не делал. По крайней мере, так мне тогда казалось.

— «Не могу», — поправила принцесса. — Элвин, как так получилось, что «госпожа» ты запомнил сразу, а форма глагола «мочь» тебе не дается?

— Я не зна…ем? Знаю. Простите, госпожа.

— «Прости!» Я одна, забери тебя бездна! Ну да, и «простите». Твое любимое слово. — Терпением Шериада не отличалась. Впрочем, до рукоприкладства пока тоже ни разу не дошло, а в школе, например, мне бы уже всыпали розог. Даже когда я, по выражению Шериады, начинал хрипеть на особенно трудных нуклийских звуках, она только возмущалась — впрочем, весьма обидно и грубо. Но дальше слов пока не пошла.

— Ладно. Прочти мне лирику Радена. Третья пол… А, ты уже достал. Там закладка, давай. И, ради всех богов, я не хочу снова слушать твое «э-э-э»!

Книга была сильно потрепанная, и даже чудесная белая бумага, на которой ее напечатали, пожелтела. И пахла она восхитительно — как старые книги. Обожаю этот запах… И все связанное с библиотекой. А Шериада, похоже, обожала лирику того Радена — все страницы были в пятнах от шоколада. И закладка. Даже смешно… Я читал, старательно проговаривая звуки и понятия не имея, о чем эти стихи. Какие-то моря и замки, рыцари и прекрасные дамы… Текст был полон носовых гласных, а с ними у меня дело шло особенно туго. Да что там: я не сразу понял, где у человека заднее нёбо и что такое увула!

Как принцесса это объясняла — отдельная история. Я в жизни, наверное, так не краснел.

Итак, я читал третью строфу — самую сложную, — и принцесса уже раза три возмутилась тому, как я могу коверкать такие прекрасные стихи, когда двери в библиотеку раскрылись, а потом мягко закрылись. Я подумал, что это Ори принес воду — Шериада недавно отправила его, подробно перечислив, какой вода должна быть вплоть до температуры и прозрачности. Элизабет была права: она страшная женщина. Страшно педантичная.

Тем временем принцесса почему-то затихла, хотя я сделал уже три ошибки — и это те, которые я сам заметил.

Опустив книгу, я осторожно взглянул на нее — Шериада смотрела в сторону. И вид имела — ну просто как кошка, лапой наступившая в лужу.

Я обернулся. У стеллажа вальяжно стоял мужчина — совершенно седой, хотя и стариком я его не назвал бы. Лет пятьдесят, не больше. Во всяком случае, морщин на его лице почти не было, а серые глаза внимательно смотрели на принцессу. Следующим, что я заметил, была его одежда, а точнее, куртка. Она была сшита из хорошей плотной кожи, но латали ее, наверное, раз сто, а то и больше. Особенно на плечах неумелые швы очень выделялись. В таких лохмотьях явиться пред светлые очи отпрыска Королевского рода, да еще и стоять вот так, не поклонившись и скрестив на груди руки… Надо иметь немалую смелость. И самомнение.