— Да-да! — восторженно закричал Сиуа. — Они бывают и маленькие… Мне рассказывал сеньор Аламинос. Шебеки, фелюки, шнеки… О, я знаю, как все устроить.

— Несомненно, тебе лучше объяснить все мастеру-лодочнику… найти самого лучшего. Отыщешь?

— Конечно! И мой отец, архитектор, тоже даст средства… Я ему расскажу — он поймет.

— Рад, что у тебя такой отец.

— А… тлатоани… может быть, он тоже…

— Нет! — резко прервал Куатемок. — Ты — мой друг, Сиуа, и тебе я скажу: тлатоани говорить о судах еще слишком рано. Потом… может быть. А пока будем строить на свой страх и риск. И — на свои средства. Эх, еще пушки бы… Железо! Не может быть, чтоб у нас не было руды… Надо пригласить опытных в этом деле людей — испанцев. Хорошо платить — по-царски…

— Ты о чем, друг и господин мой?

— О своем, о своем, Сиуа! Точнее сказать — о нашем.

Гость просидел до самого вчера, то есть почти до ночи. Когда он ушел, в быстро темнеющем небе уже давно горели луна и звезды. Лично проводив приятеля до ворот, принц отправился домой и, пожелав приятных снов кланяющимся слугам, растянулся на невысоком ложе.

Кто-то неслышно прошмыгнул в дверь… Кто-то?

— Зеркальце! Рад видеть тебя…

— И я, мой господин.

Девушка оплела молодого человека руками, прижалась гибким и жаждущим утех любви телом. Словно сама собой, с бедер ее, шурша, свалилась юбка… А кроме юбки, никакой другой одежды на Зеркальце не было, если не считать браслетов и бус.

Только через три дня, ближе к вечеру, тлатоани наконец соизволил принять родного племянника, которого когда-то сам же и послал в стан бледнолицых пришельцев с опасным и ответственным поручением. А теперь вот, похоже, гневался! Не хотел и видеть.

Ах, лучше бы тлатоани его и не звал! О, каким гневом пылали глаза великого Моктекусомы! Словно это не он, а Куатемок проявлял преступную нерешительность и откровенный страх перед пришельцами, почему-то считая их посланцами богов, а Кортеса — наверное, и самим богом! Ругался… только что не топал ногами, всячески унижая.

И сведения-то Куатемок передавал не вовремя, да и не те, что нужно, и задержать испанцев не смог, да вообще — зря с ними и оставался. Мало того, еще почти что отрекся от истинных богов, облачившись в богомерзкие одежды белых! Позор, позор! Как отмыться теперь от подобного? Сам стал как белый, уж о том-то доложили посланцы-жрецы. Ничего толком не смог! И это — наследник? Стыд, стыд и позор.

Правда, к концу своей речи тлатоани немного остыл — он вообще был человеком отходчивым — и даже милостиво выслушал все оправдания племянника. Впрочем, тот и не думал оправдываться.