Перевязочная находилась в крыле травмпункта главного здания крестообразной формы, а рядом, у урны, стояла кучка курящих перемотанных бинтами людей, словно их тут поставили в качестве рекламного баннера, чтоб точно не ошибился никто. Не справляетесь, судари. Я бы не нашёл, если бы не спросил.

И, поднявшись на трёхступенчатый порог, я толкнул тяжёлую дверь, и меня сразу накрыло запахом хлорки, йодоформа и чего-то затхлого. А в коридоре, выложенном коричневым линолеумом, сидело человек пятнадцать — бабушки в платочках, мужчины с перевязанными руками, мать с ребёнком. Все устало пялились в стену, где висел плакат: «Курение — яд!» под портретом строгого молодого врача, указывающего на сигарету в виде чёрной змеи с капающим ядом с клыков.

— Товарищи, кто крайний на перевязку? — спросил я, и мужик, сидящий справа, небрежно махнул рукой в бинте.

И я пристроился на скамейку рядом с этим мужиком, который, судя по зеленоватому лицу и запахам, исходящим от него (нифига не «Шанель №5»), явно перебрал накануне.

— Ты чего, тоже порезался? — хрипло поинтересовался сосед, кивая на мою грудь.

— Да так, немного, — буркнул я, не вдаваясь в детали.

Из перевязочной то и дело доносилось шипение, а в конце даже вскрикнули: «Ай, мама!» — видимо, кому-то обрабатывали рану и попали на открытую ссадину спиртом.

Очередь шла неспешно и медитативно, я даже постарался поспать, но постоянно выходящие люди хлопали дверью, а входящие спрашивали, кто тут крайний или последний. Но наконец я приблизился к двери с одноимённым названием «перевязочная», и когда из неё вышел пахнущий работяга, встал и вошёл в дверь.

Попав в маленькое помещение, заставленное шкафами с лекарствами. Посередине — кушетка, застеленная клеёнкой с потёртыми краями. Медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами, смотрела на меня как на её невольного мучителя.

— Здравствуйте, я на перевязку.

— На перевязку чего? — спросила она, осматривая меня с головы до ног.

— Вчера шов наложили на груди, сказали каждый день этим заниматься, — пояснил я.

Она жестом велела мне расстегнуть рубашку.

— О-о, шовчик красивый, — процедила она, разматывая протёкший кровью бинт. — Ну-ка, дыши глубже… Болит?

— Терпимо.

Она взяла пинцет и аккуратно промокнула мой шов перекисью, стараясь при этом не заливать внутрь — холодная жидкость зашипела, побелела пена. Потом ловко наложила новую марлевую подушечку и туго забинтовала, прижимая локтем моё плечо, чтобы лучше зафиксировать.

— Не мочить. Не дёргаться, а то разойдётся, — дежурно сообщила она мне.

Я кивнул, застёгивая рубашку. А выходя на улицу, прикрыл глаза от солнца. Где-то вдалеке гудел большой трансформатор, а из открытого окна перевязочной звучало властное: «Следующий!»