Тебя больше нет, Саша Медведев. Теперь вместо тебя — Медведь.

Утро среды, 6 июля 1983 года, встретило меня солнцем в окно, и, встав, я выдохнул чуть сдавленно-стон. Порез на груди никуда не делся, зато на Генкиной кровати появилась Аня. Она спала сверху, не накрывшись одеялом, в верхней одежде. А на столе стояла гречка, приправленная, судя по запаху, сливочным маслом, и записка.

«Я не стала тебя будить. Гена и Женя „выгнали“ меня к тебе, уединившись у нас, и я сварила тебе гречку, ты ведь ничего не ел сегодня. Твоя Аня!»

Идиллия. И я, подвинув тарелку к себе, принялся есть холодное блюдо. Вода в кружку тоже была набрана и стояла рядом с тарелкой. И, поев, попутно составив план на день, я оделся и, взглянув на лежащую Аню, подошёл к ней.

Вчерашнее платье в горошек всё ещё было на ней и за ночь задралось до линии бёдер, обнажая салатовые трусы с рисунком из завитушек и цветочков, и прекрасные стройные ноги.

«Была бы моя, спали бы вместе», — ответил я мысленно на записку и, прикоснувшись рукой к подолу платья, поправил его, чтобы закрывало бёдра, а потом подошёл к своей кровати и, взяв своё одеяло, накрыл девушку им.

Зачем снимать комнату у Армена, если можно просто жить парами в разных комнатах. Это мы с Аней что-то тупим, а Генка с Женей полноценно живут. Ну да, это лирика. И, одевшись в рубаху и брюки, я вышел из комнаты.

Белый свёрнутый пополам тетрадный листок в клеточку полетел вниз, плавно спланировав к моим ногам. В этом времени вообще, похоже, люди предпочитают писать, чем говорить. И, подняв записку, я прочёл печатный текст, обведённый видимо карандашом с какого-то трафарета:

«Ты проигнорировал требования, и потому сегодня такса выросла до 15 рублей!»

Фига! Чем вы её кормите, эту таксу, что она так растёт? Это ж надо в комнату возвращаться, чтобы ответ писать. Хотя настроение было такое, что хотелось ещё раз посмотреть на Анины ножки и, уединившись где-нибудь, положить на этот листок то, что комсомольцы ни на что не кладут, и обвести. А уже потом эту картину отнести под пальму. Но я сдержался от ответного письма. Я же не писатель и уж тем более не художник. А просто пошёл в 318-ю комнату.

Итак, у него, у этого Караськова, могли быть ключи от комнаты Насти, и оттуда же он мог наблюдать за тылом общаги, теоретически. Подойдя к двери, я постучал. Никто не открывал, и я постучал ещё раз. Снова слушая лишь тишину за дверью. Взглянув на часы, я осознал, что сейчас 8 утра, и хозяин сего жилища скорее всего уже отработал на своей работе, а может ещё где-то тут моет. Однако пол под ногами был сухой.