— Братух, и ты доступ к доске с ключами коменданта имеешь? Да? — спросил я.

— Да, — кивнул он.

— И другие уборщики имеют?

— Ну да.

— А кто на третьем и четвёртом убирает? И где живёт? — уточнил я.

— Караськов Олег с 318-й… Ты думаешь, что он мог?

— Я склонен подозревать всех, а ты подозревал меня, — пошутил я и дополнил: — Он мог, тоже.

— Но у него окна на фасад выходят.

— Зато у Насти с 308-й на тыл, где он, предположительно, караулил тебя, разрезая «Мурзилку» на буквы. Спасибо, я проверю эту версию и спасибо за таз! — поблагодарил я.

— Кстати, зачем тебе таз, брат?

— В Китае пытка была такая: берёшь человека, привязываешь тазом к пузу, туда крысу и нагреваешь таз на костре, и крыса начинает пробираться через тело пытаемого. Ты против?

— Брат, мне для хорошего дела ничего не жалко — ни крыс, ни тазов, ни уборщиков, а если это он, то он давно зря ставку занимает. — выдал он, улыбаясь шутке. На этом и попрощались.

А я пошёл на свой этаж, а точнее на кухню своего этажа. Открыв холодильник, я окинул взглядом продукты, там лежащие: все имели свои бумажки, приклеенные на изоленту, а кое-какие и на клей. Но мой взгляд упал на початый треугольник молока с циферкой 319. Молоко я взял, положил в таз, а сам пошёл к комнате 319 и, положив на бумажку 16 копеек, просунул под дверь. Некогда просить, неловко будить, всё объясню потом. И со всем этим добром пошёл уже к Ане.

В комнате 406 царила идиллия. Тут были Гена и Женя и Аня, а кот Рыжик лежал у неё на коленях и урчал под непрерывными поглаживаниями обоих девушек.

— Так, — я поставил тазик у окна, а молоко на стол, далее измельчил газету и насыпал её в тазик и, взяв со стола ножницы, отрезал треугольник молока так, чтобы получилась треугольная в основании миска, произнеся: — Как только начнёт искать, куда «сходить», садите в тазик. Провороните — получите лужу. Не стесняйтесь наказывать за лужи и мягкие «мины», но в лотке, то есть в тазу, только поощрять и гладить.

— Саш, ты такой молодец! Я и не подумала! — восхитилась Аня.

— Реально, здорово, — пробасил Генка.

— Ребята, вам хороших посиделок, а я, пожалуй, спать. — Выдохнул я, вспоминая сегодняшний день. Обнять и плакать.

И если предыдущая моя жизнь напоминала мне «День сурка», то эта напоминает мне пейзажи за окном мчащегося поезда. Стук сердца как стук колёс, бегущие деревья как люди и события, неудобная полка, чтобы не мог расслабиться, и что-то вредное, съеденное на прошлой станции, потому что пришлось приседать без штанов в пахнущем туалете в конце вагона. Но сделано было реально много. Что даже голод не сможет помешать мне уснуть. Зайдя в свою комнату, я разделся и, выключив свет, подошёл к окну. Взглянув, на мои глаза попалась парочка ребят с пятого этажа, которые поднимались по лестнице Армена. Шантажистом займусь завтра, как и перевязкой ноющего шва, как и улаживанием дел с техникумом, а вот что я мог сделать сейчас, так это достать своё фото и, посмотрев на Сашу Медведева прежнего — без мускулатуры, с болезненным лицом, — перевернуть его и раз тридцать у себя в голове произнести шестизначный номер капитана Смирнова. Пусть будет в памяти, на всякий случай. Хотя работать на КГБ я не очень-то хотел, однако такое сотрудничество может стать взаимовыгодным. Номер был вырван из фото и положен в один из моих конспектов, а фото… а фото я разорвал на мелкие куски и, собрав на ладони перед открытым окном, сильным выдохом отправил его по ветру вдоль общажной стены.