Разбойники, зашедшие с хвоста, выглядели совсем отребьем, кроме троицы предводителей, которые хотя бы были неплохо вооружены. К тому же дисциплина нападающих тоже хромала на все четыре ноги. Вожаки не контролировали ни направление движения, ни алчность разбойников, которые тут же разбрелись по повозкам, хапая жадными руками всё, до чего могли дотянуться. Слабая организация мгновенно сказалась на боевых потерях. Торговцы и их охранники рьяно защищали свой товар и жизни. Один из предводителей разбойников заметил вороного коня, прикованного к повозке, и его глаза загорелись:

— Этот мой! — не удержался от мародёрки даже тот, кто, казалось бы, должен был пресекать её до времени. — Ух ты, какой красавец!

Разбойник погладил морду коня и ухватился за цепь. Определив, что её проще снять с колец удила, разбойник освободил вороного. За что и поплатился сначала окровавленными пальцами, потом отдавленными ногами и, в конце концов, отбитыми потрохами.

Мушкила, получив свободу, огляделся. Купец Кристулфо лежал у повозки, скребя рукой по земле. Из-под глаза торчало древко стрелы. Повозка купца попала в самый край основного «замеса», потому что шла следом за рыцарями конруа, которые в свою очередь следовали за повозкой юной госпожи. Купец в дороге носил кольчугу, и нападавшие сочли его достаточно опасным, чтобы выделить стрелу. Мушкила подошёл к купцу. К этому двуногому у него ненависти не было, хотя он и держал его на цепи, но обращался уважительно. Просто как к пленнику, за которого полагался выкуп. Такой подход Мушкила понимал и не имел ничего против. Глаза Кристулфо были подёрнуты предсмертной мукой. Точно так смотрел Мустафа, когда не смог забраться в седло улёгшегося рядом коня. Мушкила вздохнул, собираясь перешагнуть двуногого, но тот вдруг протянул руку и что-то забулькал, наполненным кровью ртом. Рука купца бессильно опустилась, и жеребец продолжил свой путь.

Шум боя стих. Выжившие немногочисленные разбойники увлечённо потрошили содержимое повозок и поодиночке не представляли для Мушкилы угрозы. Инстинкт подсказывал ему валить отсюда, «камни» тоже считали, что оставаться — прямой путь на рынок рабов. Жеребец свернул в прогал между придорожными кустами, чтобы спрятаться от двуногих в низинах между многочисленных здешних холмов.

Здесь, за кустами Мушкила услышал жалобный крик, даже скорее плач:

— Сальво! Са-альво-о-о! — плач заглушал гогот двуногих. Двуногие хищники терзали своего жеребёнка. Мушкила опознал голос Санчи. К воинам соваться было опасно, но что-то удерживало Мушкилу на месте. Жеребец уже решил уходить и двинулся вглубь зарослей, как голос Санчи зазвучал по-другому: