Конечно, на самом-то деле я смотрителя никуда бы не упек. И доказательств у меня никаких нет, да и жалобы на пропажу украшений никто не подавал. А уж про то, чтобы распускать подобные слухи… На такую подлость я не способен даже в отношении мародера.
Что там говорить. Сам себе в этот момент был противен.
Арсений еще что-то прохрипел. Эх, этак я мужика задушу, самого под суд отдадут. Ослабив хватку, отпустил и горло, и мужика.
Смотритель рухнул на пол покойницкой, оперся на руки и долго откашливался. А я, терпеливо выждав, пока к нему не вернется способность отвечать на вопросы, опять спросил:
— Так что, сам расскажешь, куда украшения дел или мне городового высвистеть? Мне недолго — свисток при мне. А то и свистеть не стану, сам сволоку, силенок на тебя хватит. И не в участок, а сразу в тюрьму определю. Пару деньков тебя в камере подержу, а коли жив останешься — допрошу.
— Это не я с покойников украшения снимал, — выдавил из себя Арсений.
— Не ты? — усмехнулся я. — А кто же тогда? Домовой у вас завелся? Как там его зовут — больничный или покойницкий?
— Это господин Федышинский снимал, — сообщил смотритель.
— Федышинский? — оторопело переспросил я.
— Он самый, — ответил Арсений, наливаясь злостью. Кажется, еще немного, и он бы кинулся на меня, но страх пересилил. — Его высокородие статский советник господин Федышинский мародерствует. Раньше-то, было дело, и я снимал, и напарник мой, а нынче, как его высокородие покойниками заниматься стал, так только он сам, господин Федышинский с покойников да покойниц золотишко с каменьями снимает. Михайло Терентьевич говорит — покойникам золото ни к чему, оно живым нужнее. И мне каждый раз два рубля давал за молчание.
Мне показалось, что в эту минуту на меня упал дом. Ну, или чем-то огрели, вроде мешка с песком.
— Ясно, — только и сказал я. Нащупав в кармане серебряный рубль, вложил его в ладонь смотрителя: — Не взыщи, Арсений. Рубль тебе — компенсация за страдание. Будет желание, явишься завтра в Окружной суд, подашь на меня жалобу либо прокурору, либо самому председателю суда. Напишешь — титулярный советник грубость проявил, рукоприкладствовал. От жалобы проку не будет, но душу отведешь.
Наверное, стоило извиниться перед дядькой, но в этот момент мне это даже в голову не пришло.
Вышел в сумрачный город, слепо пошел по улице. Ну как же так? Федышинский, военный лекарь, которого я безмерно уважаю? Участник Крымской войны, а может — он этим не хвастался, обороны Севастополя! Ну да, ворчит он на меня, порой не по делу, но это один из тех людей, кому я верю. И он снимает побрякушки с мертвых тел?