— Не видел, но люди рассказывали.
Ишь, люди рассказывали. Кто-то рассказывал, кто-то верил, кто-то записывал. Так вот и рождаются сказки.
— Будет желание, отправьте в какую-нибудь газету, — предложил я, кивая на рапорт. — Авось столичных ученых заинтересует. А нет — так обыватели почитают, поизумляются. Но лучше — подшейте к текущим материалам. Лет через сто какой-нибудь историк отыщет.
Состояние господина исправника можно выразить словами из старого школьного сочинения про возвращение из похода — усталый, но довольный. Ерунда, что под глазами черные круги, а на щеках прорастает нехарактерная для бравого офицера щетина. Главное, что Абрютин сделал свое полицейское дело — злодеев повязал, признательные показания получил, да еще и вещественные доказательства раздобыл.
Сияет довольством, источает спиртосодержащий аромат. Видимо, слегка отметил. И без меня! Но мало того, так исправник еще и пел.
— Я встретил вас — и все былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое —
И сердцу стало так тепло…
Пел Абрютин ужасно. Мне понадобилось некоторое усилие, чтобы не заржать, потому персонаж популярной комедии пел лучше[1]. Но вместо того, чтобы засмеяться, принялся подпевать.
Дверь слегка отворилась и в щель просунулась встревоженная морда канцеляриста. Видимо, парень испугался — не спятили ли господа начальники?
— Ваше высокоблагородие, самовар вскипел, — сообщил канцелярист. — Не угодно ли чайку попить?
Абрютин, сбившись с ритма, свирепо посмотрел на подчиненного и выругался:
— Вот зараза, такой романс нам испортил!
— Виноват, — испуганно пролепетал канцелярист.
— Виноват он… Что уж теперь! Чай неси.
Но я испорченному романсу был даже и рад. Все равно полностью текст не помню. А, там еще в конце было «И то же в вас очарованье, и та ж в душе моей любовь!..» Разучить его, что ли для Леночки? Нет, все равно лучше Козловского никому не спеть.
— Ну-с, господин следователь, с чем пожаловал? — поинтересовался исправник. — Неужто любопытство одолевает?
— Еще бы, — хмыкнул я. — Я, понимаете ли, три дня и три ночи задницу морозил, а самое интересное тебе осталось.
— Ну, положим, днем-то ты задницу не морозил, — уточнил Абрютин. — Но кто весь сыр-бор затеял, а потом самоустранился? Теперь сиди и мучайся.
— Василий Яковлевич, у тебя совесть есть?
— Нет у меня совести! — радостно сообщил Абрютин. — Я из-за тебя трое суток мучился, по ночам вокруг часовни бегал, переживал — а не убьют ли моего лепшего друга… Вот, посиди, помучайся.
Хотел пошутить — дескать, ты не из-за друга переживал, а из-за сыночка товарища министра, но передумал. Не дай бог обидится, а у меня не так и много друзей.