— Она? — поинтересовался я у приказчика.

— Так точно, ваше благородие, она самая, — закивал тот. — Я родинку у нее запомнил на щеке. — Сережка у нее еще была длинная, она до самой родинки доставала.

Сережка? А ведь точно, была сережка. Даже две. Длинные, с камушками. Вспомнил. Еще на сцене обратил внимание, что в ушах бесприданницы дорогие серьги. И потом, когда Лариса, то есть, Мария, умирала у меня на руках, они тоже были. Были… Хм…

— Спасибо, — поблагодарил я приказчика. Потом спохватился. — Прости, уважаемый, но я даже имя и отчество твое не знаю.

— Так можно по имени, без отчества, — засмущался тот.

— Нет уж, давай-ка с отчеством.

— Иван Кузнецов я. Если с отчеством, так Иван Иванович.

— Вот и спасибо тебе, Иван Иванович Кузнецов, — поблагодарил я мужчину еще раз, отметив про себя, что такое простое имя и фамилию не забуду, так что пока и записывать не стану. — Я потом акт опознания составлю, к тебе в лавку городового пришлю — подпишешь, чтобы самому не бегать ко мне. Теперь ступай.

Приказчик, довольный, что ему разрешили убраться из покойницкой, выскочил, словно ошалевший кот, едва не своротив по дороге стол с очередным трупом. Ну а я повернулся к смотрителю.

— Арсений, а где сережки? Только не говори, что их уже сняли и родственникам вернули. Так где висюльки? И где колечки?

Про колечки я просто так спросил. Мария была замужем, но обручальное кольцо наверняка сняла и сунула в карман или перецепила на другую руку. Но могли быть и иные украшения. В сумочке и в комнате я ничего не нашел. Но чтобы у женщины, да не было финтифлюшек? Доктора, которые проводят вскрытие, украшения не снимают.

— Так чё, а я почем знаю? — хмыкнул служитель. — Идите-ка ваше благородие, ничё я не знаю.

И вот тут я отчего-то вспылил. Не так, чтобы потерять контроль над собой, Нет, бить я Арсения не стал, а просто аккуратно ухватил его за горло левой рукой, а правой, перехватил свечу и поднес ее к лицу смотрителя.

— Арсений, ты знаешь, что я с тобой сделаю? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал не угрожающе, а доброжелательно. — Я тебя в тюрьму упеку. За мародерство.

Смотритель что-то пробурчал. Непонятно, что. А, так он мне ответить не может. Слегка ослабив хватку, спросил:

— Что ты мне сказать-то хотел?

— Ни-чё не докажете! — прохрипел тот.

— Так я и доказывать ничего не стану, — сказал я, опять сдавливая горло. — Серьги на покойной — пока она еще жива была, я сам видел. Теперь Мария мертва, а куда серьги делись? — Приблизив свечу к лицу ошалевшего от страха смотрителя, ухмыльнулся. — А еще слух о тебе пойдет, что ты покойников насилуешь. И не только баб, но и мужиков. И знаешь, что с тобой сделают? Если сразу убьют, то считай, что тебе повезло.