— Дядь Гурий, работу возьмете?

Сидящий за стойкой гардероба старик медленно поднял на меня глаза и величественно двинул бровью. Я выложил пакет с леськиными туфлями. Бровь опустилась: работа была принята. Старик подрабатывал в гардеробе последние годы, по слухам он жил одиноко, бедно и брался за любую работу, на которую хватало сил. Мастерил из дерева и кожи всякие штуковины на продажу, мог расписать икону или починить обувь, брался за починку часов и всякой электрики, так что по утрам к нему было две очереди — одна как к гардеробщику, а вторая к мастеру. Впрочем, в последнее время по второму поводу обращались реже, лишних денег ни у кого не было, старались все делать сами.

— Спасибо, денег пока нет, я отдам потом?

Снова величественный кивок, он убрал пакет под стойку и повернулся к нетерпеливо подталкивающему меня сотруднику. Я посмотрел вслед уходящим в светлые, просторные кабинеты бухгалтерам, инженерам и прочим работникам умственного труда, а потом не раздеваясь открыл обшарпанную дверь и нырнул в проход. Каждый шаг удалял от света и тепла, звуки становились все гулче, потолки все выше, штукатурка на стенах блекла. Рекламные плакатики сменили доски передовиков производства, потом потянулись стенды с пожелтевшими от времени инструкциями и выцветшими членами Политбюро. Если парадное административное здание было полно света и людей, то здесь царили пустота, тьма и странные запахи.

Из дверей первой рабочей аппаратной по ушам бил включенный на полную мощность «Лед зеппелин», пахло водкой, а заглянув я привычно обнаружил на многочисленных экранах извивающихся полуобнаженных девиц. Короче, шла нормальная подготовка к работе: спиртом прочищалась аппаратура, музыкой тестировались звукосъемники, а девицы поднимали настроение лично оператору, что очень важно для продуктивного труда на благо страны. Раньше, по рассказам, вместо девушек заставляли слушать записи пленумов ЦК, но это почему-то мотивировало не слишком. Сейчас, когда лишить премии довольно трудно в связи с тем, что зарплату задерживают уже который месяц, моральный облик сотрудников стремительно падал.

Кое-как разогнав рукой табачный дым я осмотрелся.

Старший оператор смены Алексей, седой мужик лет тридцати, сейчас копался в электронных потрохах основного пульта, на мое приветствие что-то невнятно пробурчав. С утра у него как правило настроение было плохим, так что я не обращая внимания просто пошел к стеллажу. Спецкассеты отработанных материалов лежали тремя аккуратными стопками одинаковой толщины — лучшее подтверждение того, что вчера работала женская смена, у них каждый оператор делает ровно столько, сколько все остальные. Вот мужская смена все наваливает в кучу, не считаясь, причем делает всегда то больше, то меньше нормы.