Эмиссар Новодворский и вправду умер тогда, на маяке, от разрыва сердца, не рассчитав порцию морфия. Однако — с удивлением очнулся в Зурбагане, в подвале «Астории». Он бывал там и раньше, а потому — узнал заведение, служившее ширмой для работы тевтонских спецслужб. Старому лоялисту почудилось, что он парализован и владеет только мышцами лица — однако реальность оказалась еще страшнее.

Суть вещей ему разъяснил некто Монтгомери, который распоряжался на явочной квартире орденцев вполне по-хозяйски. Оказывается, неизвестный богач и фанатик от науки решил возродить нашумевшие в свое время эксперименты профессора Доуэля и его ученика — профессора Керна. И вот теперь, воспользовавшись услугами имперского эмигранта — Ивана Арнольдовича Борменталя, хирурга от Бога, нашедшего убежище в Федерации, неведомому миллионеру удалось повторить опыт по возвращению к жизни физически здоровой головы без умирающего тела.

Борменталь согласился, как только узнал, кого именно предстоит оперировать — лоялистов он ненавидел лютой ненавистью, и причинить страдания их вождю, насладиться его беспомощным положением считал просто подарком судьбы. В бункере под «Асторией» опыт был проведен удачно — и теперь голова эмиссара Новодворского стала аргументом, который мог убедить даже самых отъявленных скептиков. Пароходом, а затем — поездом, автомобилем, и, видимо — снова судном голову и лабораторное оборудование перевезли сюда, в это самое место. Сколько прошло времени с тех пор — никто из узников платяного шкафа не знал.

Мне тоже удалось поведать головам кое-что полезное: по крайней мере — нынешний год, число и месяц и примерное расположение этого лабораторного комплекса. Я не мог оказаться более чем в двух, много — трех днях пути от Шемахи, то есть это был совершенно точно или Левант, или Каф.

Монтгомери, по словам Новодворского, оказался талантливым организатором — имея возможность распоряжаться серьезными суммами денег он привлек многих ученых изгоев, как-то: Игора, Цорна, Вагнера, Хайда… Им предлагались значительные финансы и отличные условия для экспериментов, не ограниченные законами ни одного из государств. И вместе с тем — безопасность, комфорт, все мыслимые удовольствия и удобства. Монтгомери настаивал на необходимости продолжения работы доктора Моро и профессора Преображенского и говорил о том, что его наниматель обладает достаточными ресурсами и влиянием для того, чтобы эта работа стала успешной.

Новодворский всё это время притворялся полоумным, сумасшедшим морфинистом, едва-едва реагируя на раздражители и отвечая на вопросы, время от времени выдавая полубредовые пассажи в духе пропаганды Республики Ассамблей, идей свободы, равенства и братства. Его оставляли в живых потому, что, являясь фигурой знаковой, эмиссар служил замечательным доказательством успешности экспериментов. Он бдил, слушал, запоминал, анализировал.