— Ты хоть бы спросил, откуда он их достал, — фыркнул Потап, презрительно отодвигая от себя сумку, он всё ещё дулся за моё решение избавиться от пары сотен глипт.

— Велика беда, наделаешь себе новых игрушек, — отмахнулся я.

— Они не игрушки, — Потап резко встал из-за стола, сжав кулаки, желваки заиграли на нижней челюсти, а на лысой голове проступила извилистая вена.

— Успокойся, сядь, — велел я ему, Новиков не знал о моём плане внедрения глипт и думал, что я отдаю наших воспитанников навсегда. — Сядь, говорю.

Второй раз я сказал холодней и, наигравшись в гляделки, толмач послушался. Окружающие на нас тихонечко посматривали, пока стучали ложками.

— Ты же сам говорил, нужно делать их умнее. Вот и отдадим самых неприспособленных, а как иначе? Выбрасывать их?

— Куда выбрасывать? — не понял Потап, всё ещё продолжая хмуриться.

Мне полегчало от процедур Склодского, и теперь боль не раздирала череп, мысли пришли в порядок.

— Мы не сможем всех прокормить, значит, придётся отказаться от бесполезных. Они бы превратились в камень без еды — такой судьбы ты им желал?

Потап повернулся за поддержкой к Склодскому, но того больше интересовала изнывающая копчёная рыбка с толчёной картошечкой и корнишончиками, от поедания которых он прервался после моего появления.

— Я могу отдавать своё жалованье, если не хватает, — пробубнил Новиков, отодвигая от себя тарелку с вилкой.

— Я его не приму. Пропитание глипт — моя ответственность, а ты делай свою работу. Считай, что я пристроил самых слабеньких, продлил им жизнь.

— В таком случае, — Новиков забегал глазами, опустил руки под стол и больно сжал свои бёдра. — В таком случае я тварь неблагодарная?

— Не драматизируй, кушай рыбку.

— Да нет, я чуть не устроил… Дурак я, короче. Обезьяна лысая, — прошипел он и стукнул несколько раз себя кулаком по лбу.

Мы переглянулись со Склодским.

— Даже не знаю, как ты всё это время выживал с такой сердобольностью, — проглотив кусочек, сказал Леонид. — Святым духом, наверно, питался?

— Приходилось и поголодать, — аппетит вернулся к Потапу так же быстро, как и ушёл, он пододвинул к себе обратно тарелку. — Всякая тварь хочет жить.

— Знаешь, что мне нравится в целительстве?

— Ммм? — промычал Новиков с набитым ртом.

— Момент, когда я осознаю, что всë — больше ничего не сделать, отмучился. И больной, и я. Такое спокойствие сразу: они умирают, а я остаюсь.

— Ты боишься смерти?

— Я бы хотел… Можете смеяться надо мной, но когда они умирают, ты словно подглядываешь в щëлочку на ту сторону. Когда взгляд гаснет, что-то такое есть в глазах мертвеца, но каждый раз изображение мутное. Вот если бы на пару секунд тайком подсмотреть, тогда не страшно умирать.