— Пятая часть оброка, — с готовностью ответила Марина, заглядывая в свои записи.
— А что с прибыли за хлеб?
— Ноль.
— А как это так получается? С такими-то плодородными землями и нет излишков хлеба? — холодно спросил я, и тут на колени бухнулась ещё и заревевшая тучная жена старосты.
— Дык нет скотины, люди болеють, цены на хлеб падают год от года, инструмента нема, всё старое, заржавленное… Нечем, да некому поля обрабатывать, — оправдывался взахлёб староста. — Мало-мальски грамотные в город поуезжали. Посылали мы к вашему батюшке за вспоможением — никакого ответа, ни привета, а денег дай. Сам-2 только собрали в этом году, Ваше Благородие, тут бы самим прокормится, какие продажи? Не вытянем мы второй оброк, помилуй батюшка! — захныкал Лаврентий и ухватился за ногу.
— Кусок падали, — сквозь зубы прошептал я, Мефодий оттащил его от меня, держа за шкирку, а зарёванную жену прогнал в другую комнату. — Не собираюсь я брать с вас второй оброк.
— Правда? — сглотнув, переспросил проворовавшийся староста, но, увидев моё брезгливое выражение лица, зашёлся в благодарностях. — Спасибо, спасибо, вот и славно, а то переживал за ребятишек, больно взглянуть: кожа да кости…
— Я вижу, как ты распереживался. Так значит… — я облокотился о стол, смотря на виновника исподлобья. — У тебя два пути, Лаврентий: либо добровольно уходишь в Межмирье со всей семьёй, либо я тебя повешу одного за воровство, выбирай.
Визави не знал, что я видел его поганый общественный статус:
«Казнокрад» — вор, чья жадность и махинации разъедают устои государства.
Мефодий достал из шкафа ещё одну бутылку самогона и наполнил до краёв красивую хрустальную стопку, взятую оттуда же.
— На.
Староста трясущимися руками принял на грудь и обречённо поднял осоловевшие глаза.
— Вешай.
Выйдя наружу к столпившемуся у ворот народу, я приказал повесить старосту у въезда в деревню. Два копейщика, грубо взяв Лаврентия под руки, потащили через притихшие ряды поселян, а следом, спотыкаясь и умоляя, бежала его продажная жёнушка. Кто-то отправился посмотреть на правосудие, но бо́льшая часть крестилась и осталась послушать, что скажет новый хозяин.
— Я пробуду здесь до послезавтра, готов принять ваши жалобы, — обратился я к ним. — Есть кто грамотный и может говорить от лица всех? — спросил я оживившихся деревенских, спустя минуту выкриков мне вытолкнули коренастого мужичка лет тридцати с открытым добродушным лицом.
— Вот он, Паша Кузьмин пусть за всех скажет, — раздались тут и там выкрики порядка трёх сотен собравшихся, если не больше.
Бабьё громче всех голосили и причитали, мужики хмуро отмалчивались, курили и мяли шапки.